" Нет ничего приятней, чем созерцать минувшее и сравнивать его с настоящим. Всякая черта прошедшего времени, всякий отголосок из этой бездны, в которую все стремится и из которой ничто не возвращается, для нас любопытны, поучительны и даже прекрасны. "
  • В.Г.Белинский
  • Алфавитный указатель авторов:   А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
    853 просмотров

    Агадирский кризис и позиция России

    За несколько месяцев до начала первой мировой империалистической войны В. И. Ленин писал: «Всякий политический кризис делает тайное явным, вскрывает действующие в политике силы, разоблачает обманы и самообманы, фразы и фикции, показывает наглядно и вбивает, так сказать, насильно в головы «то, что есть»1. Эти слова в полной мере относятся и к Агадирскому кризису или вернее к значению этого кризиса для правящих кругов европейских империалистических держав, так как народные массы, обманываемые сотнями буржуазных газет, не знали ничего о том, что происходило в дипломатических кабинетах и генеральных штабах в середине 1911 г.

    Борьба империалистических стран за колониальное могущество в Африке привела в начале XX века к ряду острых столкновений между Германией, с одной стороны, Англией и Францией — с другой. В частности, шла напряженная борьба Германии с Францией из-за Марокко. Решения Алжесирасской конференции (1906 г.) формально признавшей «независимость» Марокко и равенство положения в нем иностранных держав, отнюдь не устранили франко-германских противоречий в Марокко и не смягчили этой борьбы. Воспользовавшись отдельными фактами нарушения Алжесирасского договора Францией и, в частности, занятием французскими войсками Феца, германское правительство неожиданно для других держав направило в Агадир2 канонерскую лодку «Пантера», прибывшую туда 1 июля 1911 г. Этот враждебный по отношению к Франции акт, вошедший в историю под названием «прыжок Пантеры», послужил толчком к сильнейшему кризису международных отношений, едва не приведшему к мировой войне.

    В нашу задачу не входит характеристика всего международного кризиса 1911 г. Мы коснемся только некоторых моментов внешней политики России в этот период.

    В мае 1911 г. русский посол в Константинополе Чарыков сообщил министерству иностранных дел в Петербурге, что экономическое и политическое влияние Германии как в Турции, так и на всем Ближнем Востоке за последнее время особенно возросло. Германия оказывала энергичное давление на рост турецких вооружений и в первую очередь — турецкого флота. «…Соединение в руках германских инструкторов турецких сухопутных и морских сил, — писал Чарыков, — составило бы положительную и серьезную опасность…» для России3. Таково же было мнение и военного министерства, основанное на донесениях, военного и морского агентов. События следующих лет, вплоть до мировой войны, показывают, что подобные мнения были вполне основательны.

    Укрепление Германии в Турции угрожало не только русским планам в Константинополе и проливах, но и господству России на Черном море. Необходимо было срочно усиливать Черноморский флот. В мае 1911 г., с одобрения Николая II, началось обсуждение этого вопроса министерством иностранных дел с военным и морским министерствами. Выяснилось, что усилить Черноморский флот путем расширения судостроения в портах Черного моря невозможно, так как при технической отсталости России турецкий флот, суда для которого в большом количестве покупались в Германии и Англии, будет расти значительно быстрее. Нужно было закупать суда за границей (в первую очередь дредноуты), а также переводить часть кораблей из Балтийского моря. Но последнее было невозможно, так как проливы для русских военных судов были закрыты.

    Так вновь для России остро встал вопрос об открытии проливов и об укреплении своего господства на Черном море.

    Волновали русское правительство и другие внешнеполитические проблемы на Дальнем Востоке и на Балканах4. Но, несмотря на то, что империалистические, захватнические планы царской России были обширны, на основании русской дипломатической переписки можно прямо утверждать, что никто из руководителей русской внешней политики в 1911 г. не считал возможным разрешить какую-либо из этих проблем силой оружия. В 1911 г. все они ясно понимали, что царская Россия ни на суше, ни на море еще совершенно не готова к войне.

    Поэтому русский империализм должен был добиваться своих целей дипломатическим путем. А для этого русское министерство иностранных дел считало необходимым, сохраняя близкие отношения с Францией и Англией, договориться с Германией, сделав ей возможные уступки в ближневосточных вопросах.

    Как раз в это время вопреки всем планам русского правительства разразился Агадирский кризис. Совершенно ясно, что на отношение к нему России ближайшим образом повлияли все вышеизложенные обстоятельства.

     * * *

    Жюль Камбон5 был поражен, когда 1 июля 1911 г. узнал, что германский посол в Париже фон-Шен заявил де-Сельву (министр иностранных дел в кабинете Кайо) о решении его правительства «для защиты жизни и имущества германских подданных» в Агадире направить туда канонерскую лодку. Накануне Кидерлен-Вехтер на свидании в Киссингене, говоря с ним о мароккских делах, ни словом не обмолвился о готовящемся выступлении6. Предварительные дипломатические переговоры оказались для Берлина неудобными, там решили прямо «ударить кулаком по столу».7. Вначале германскому правительству могло показаться, что обстоятельства складываются очень удачно. Английская печать проявляла некоторую растерянность. Асквит выступил в палате с просьбой отложить запрос по мароккскому вопросу. Испания, недовольная французским проникновением в Марокко, первые дни отнеслась сочувственно к выступлению Германии. Испанский консул из Могадора приехал в Агадир и был восторженно принят на заменившем «Пантеру» крейсере «Берлин». Русские газеты в первые дни печатали без комментариев только телеграммы из Франции и Германии.

    В Германии в это время еще мечтали о приобретениях не только в Конго, но и в самом Марокко. «Koelnische Zeitung» с восхищением писала о том, что все влиятельные лица Сусского округа (возле Агадира) с радостью согласились принять германский протекторат. Некоторые немецкие газеты с первых же дней взяли самый вызывающий тон. «Рейнско-вестфальская газета» писала через несколько дней после посылки «Пантеры»: «Господа Каприви, Гогенлоэ, Бюлов коллекционировали унижение за унижением, словно нация наша не сильнейший в Европе народ, словно справедливые притязания наши не опираются на армию в 5 миллионов штыков и на флот, с которым уже вынуждены считаться соперники… Теперь перед Агадиром германское военное судно. Соглашение возможно еще. Если французы его не хотят, то пусть «Пантера» сыграет роль эмской депеши (курсив подлинника). Немецкая нация покажет, что она умеет охранять свою честь».

    В Англии посылку канонерки в Агадир расценивали как прямую военную угрозу. Об этом свидетельствует известный условный приказ «be ready» («будьте наготове»), полученный первой английской дивизией средиземноморского флота. По второму приказу эта дивизия на всех парах пошла в Гибралтар. Такой же приказ получила вторая британская средиземноморская дивизия. Через несколько дней было отменено намеченное еще до 1 июля посещение английским флотом шведских и норвежских портов. 13 июля командиры некоторых судов «внутреннего флота» (Home fleet) получили распоряжение быть наготове.

    Не прошло и недели, как Германии пришлось уже искать путей для отступления. 6 июля Асквит выступил с заявлением по поводу агадирского инцидента в английской палате общин. «Я надеюсь, — заявил он, — что дипломатические переговоры увенчаются успехом, и в той мере, в какой мы будем в них участвовать, мы должным образом примем во внимание необходимость защиты договорных обязательств по отношению к Франции, которые хорошо известны Палате»8.

    После этого Кидерлен-Вехтер уже не возражал, когда Камбон сказал ему, что Франция не допустит утверждения Германии в какой бы то ни было части Марокко. В этой же беседе, происходившей 10 июля, германский статс-секретарь по иностранным делам впервые мимоходом упомянул о Конго9. От Марокко он отказался.

    Русская печать в эти дни упрекала Францию в излишней уступчивости, но русская дипломатия вела себя иначе. В отличие от Англии, интересы которой германское выступление затрагивало даже больше, чем интересы Франции10, Россия не имела никаких собственных интересов – ни в Марокко, ни вообще в Африке. Она выступала только как «союзница Франции и как держава, подписавшая Алжесирасский акт»11. Де-Сельв в первые дни приложил все усилия к тому, чтобы Россия выразила в Берлине свое удивление и осведомилась о действительных причинах тех мер, которые были приняты германским правительством. Он также просил передать «свои чувства искренней преданности союзу с Россией»12.

    4 июля в докладной записке царю Нератов писал: «Телеграмма в Берлин была послана по настоятельной просьбе французского посла и облечена в возможно мягкую форму»13.

    5 июля на Орсейской набережной14 были получены известия от Поля Камбона. Французский посол в Лондоне сообщал, что сэр Эдуард Грей заверил его в «неуклонном намерении своего правительства строго соблюдать обязательства, принятые Англией по отношению к Франции»15. Английское заявление оказало влияние и на характер русского выступления в Берлине и на русскую печать. В беседе 10 июля Нератов заверил Жоржа Луи, что Франция может рассчитывать на услуги России в мароккских переговорах16.

    4 августа Кидерлен-Вехтер в разговоре с Камбоном случайно раскрыл общий план германского передела Африки. Германия стремилась к «созданию обширной Африканской империи, от Атлантического океана до Индийского океана». Де-Сельв был страшно напуган этим известием, а Извольский «высказал де-Сельву, что это именно и следовало ожидать… Франция должна принять в соображение интересы всеобщего мира и не доводить дело до конфликта. Движение Германии вглубь Африки, конечно, вызовет отпор Англии, но это вопрос будущего и, в конце концов, также может быть предметом соглашения»17.

    В середине августа французское правительство снова начало тревожиться и опасаться дальнейших шагов Германии. Были получены секретные сведения, что германский генеральный штаб изучает вопрос о высадке десанта в Агадире. Одновременно Кидерлен затягивал переговоры, внушая французам самые мрачные опасения18.

    Некоторые факты заставляют думать, что опасения французского правительства не были лишены основания.

    В марте 1912 г. английский морской агент в Берлине в чрезвычайно секретной беседе с русским морским агентом в Германии сообщил Беренсу интересные сведения о периоде Агадирского кризиса. Вот что передает о них русский морской агент в письме к начальнику морского генерального штаба в Петербург: «…он (английский морской агент. — Ю. Р.) мне передал известие, полученное им, как он выразился, «от лица, очень близко стоящего к канцлеру», и которому он безусловно доверяет. Известие заключается в том, что 28 августа прошлого года (т. е. 1911 г. — Ю. Р.) германский флот находился в полной готовности и имел приказание по условному сигналу идти в Абердин19.

    Так как мирного такого посещения делать не предполагалось и о нем Англии ничего не было известно, то, как выразился мой коллега, «это была бы война»… Ему поручено министерством выяснить положение германского флота перед 28 августа и в этот день, и вообще постараться разобраться в этом вопросе. Англичанин занят сейчас собиранием материала и просил меня ему помочь20.

    Франция принимала некоторые военные меры. Так, например, было задержано увольнение старослужащих; увольнение началось только 23 сентября, когда острота кризиса уже миновала21. В газетах сообщалось, что французские офицеры не покидают службы и армия, несмотря на отсутствие приказа, находится в боевой готовности. Но в ноябре 1912 г. Жоффр в беседе с Игнатьевым (военный агент России в Париже) признался, что в период Агадирского кризиса французское правительство даже ни разу не отдавало условного приказа о «проверке» готовности восточной границы к обороне»22.

    Об английских военных приготовлениях, о проверке боеспособности английского флота и армии в эти месяцы имеется ряд указаний и в изданных английским министерством иностранных дел документах и в воспоминаниях английских государственных деятелей.

    Характерно, что во время острейшего конфликта между Германией и Францией основные военные приготовления происходили в Англии и Германии. Интересно также, что энергичные военные приготовления в это время делала Бельгия. Еще в конце июля бельгийский военный министр заявил в палате представителей, что Бельгия готова к охране своего нейтралитета и все необходимые военные меры приняты.

    Но войны все же в 1911 г. Германия не начала. Объясняется это тем, во-первых, что в самой Германии многое не готово было к войне, начиная от общественного мнения и кончая военным флотом; во-вторых, неблагополучно было и с германскими коллегами по тройственному союзу.

    26 августа в венском официозе появилась резко направленная против Германии статья. Хотя редакция газеты заявляла свое несогласие с автором статьи, но вся европейская печать оценила факт опубликования этой статьи крупнейшей австрийской газетой как недовольство Австрии германским «прыжком Пантеры». Автор статьи доказывал, что агадирская провокация Германии, как и вся ее внешняя политика, проводится узкой кликой, окружающей Вильгельма, и противоречит стремлениям германского народа. Он сравнивал эту политику с тюильрийской политикой Наполеона III и указывал, что политика, проводимая Германией, становится опасной и если последняя не откажется от нее, то конфликт неизбежен и Англия в нем будет на стороне Франции.

    Италия не проявила никакого желания поддержать Германию; наоборот, подготовляя захват Триполи и войну с Турцией, она нуждалась в сохранении хороших отношений с Францией и Англией. Все это позволило генералу Дюбайлю на совещании в Красном Селе заявить: «Французский Генеральный штаб имеет основания полагать, что при теперешних обстоятельствах (август 1911 г.), в случае если Германия вызовет войну, то ни Австрия, ни Италия не пойдут за нею непосредственно»23.

    Отношение России к военным приготовлениям в период Агадирского кризиса ясно видно из телеграммы Извольского. Он энергично доказывал французскому правительству, что оставление в армии старослужащих может помешать мирному ходу переговоров с Германией: «я обратил особое внимание де-Сельва на этот вопрос и на опасность вызвать со стороны Германии ответную меру, что неизбежно осложнит положение»24.

    В период временного прекращения переговоров и приезда Камбона в Париж Извольский старался укрепить на Орсейской набережной стремление во что бы то ни стало мирно разрешить конфликт. 19 августа он телеграфировал в Петербург: «Со своей стороны стараюсь убедить де-Сельва, что раз Германия готова признать полную свободу действий Франции в Марокко и не требует уступки ей всего Конго с береговой полосой, Франция должна возможно широко отнестись к вопросу о территориальных уступках внутри экваториальной Африки, причем нравственный выигрыш будет всецело на французской стороне»25.

    В эти же дни у Кайо возник проект прибегнуть к посредничеству России, если не удастся организовать прямые переговоры Германии с Францией. Первый раз он заговорил об этом в беседе с Извольским 20 августа. Извольский дал уклончивый ответ, а затем предложил обратиться к посредничеству Австрии. Это предложение было в свою очередь отклонено. Де-Сельв заявил, «что это внушит Германии сомнение в неустрашимости Франции и сделает ее еще более требовательной»26.

    В то время как Англия в первый же месяц кризиса в ряде заявлений подчеркнула, что она не допустит решения мароккского вопроса без ее ближайшего участия, русская дипломатия стремилась принимать как можно меньше участия в развивающемся конфликте27.

    После очередной просьбы французского посла оказать давление на Германию Нератов в конце июля писал Остен-Сакену, русскому послу в Берлине: «Германское правительство хорошо знает о наших исключительно дружеских отношениях к нему, и оно, мы надеемся, не усмотрит в нашей инициативе по настоящему поводу шага, не отвечающего этим отношениям, а лишь диктуемого озабоченностью за спокойное течение переговоров. Наша инициатива подсказывается собственными словами Кидерлена, изъявившего готовность делиться с нами сведениями о ходе переговоров»28. Через несколько дней после отправки этой инструкции Остен-Сакену Кидерлен-Вехтер просил его передать в Петербург, что Германия ценит корректную позицию России в мароккском вопросе и сожалеет, что Англия не следует ее примеру29.

    Сам Остен-Сакен считал, что дальнейшее обострение отношений Германии с Францией и Англией полезно для успеха русских дипломатических планов. После речи Ллойд-Джорджа он писал: «Призрак англо-германского сближения отдаляется, а счеты Франции с Германией на колониальной почве ставят известную преграду дальнейшему развитию  зачатков франко-германской интимности. Все это нельзя не приветствовать с точки зрения наших интересов, а было бы желательно, не сходя с почвы союзных обязательств по отношению к Франции, не жертвовать нашими настоящими отношениями к Германии в угоду Франции и дать, по возможности, спокойно совершиться событиям, которые могут вовлечь Германию в новые колониальные заботы в связи с неминуемыми крупными материальными затратами. Подобной осмотрительной политикой мы приобрели бы известное нравственное право на взаимность поддержки Германии в интересующих нас лично вопросах»30. Бенкендорф придерживался обратной точки зрения. На вопрос Грея, что будет делать Россия в случае войны, он прямо ответил: «Лично я не сомневаюсь в том, что условия договора будут точно соблюдены»31. 12 сентября он обратился к Нератову с большим, взволнованным письмом. Он писал, что не разделяет взгляда Нератова. «Целью Германии не является война, — писал он, — но ее цель состоит в том, чтобы без войны и путем запугивания добиться результатов и успеха, которые на самом деле могут быть получены лишь в результате войны. В этом сущность политики, столь же агрессивной и вместе с тем столь же слепой, как и первоначальное неожиданное выступление». «Я ясно вижу результат советов умеренности, данных в Париже, но не вижу и следа (действия) советов, данных в Берлине», — продолжает Бенкендорф. «Даже ради мира нельзя требовать от Франции, чтобы она прошла под Кавдинским игом… Я думаю, что в Берлине на нас слишком рассчитывают. Не упускают случая высказать это и разглашать при посредстве дипломатии. Я черезчур часто слышу фразу о том, что «нами очень довольны». По-моему, такой отзыв не гарантия, а опасность для мира»32 (действия) советов, данных в Берлине»,— продолжает Бенкендорф, отразились две сосуществовавшие в русских правительственных кругах ориентации: на Германию и на Антанту. Когда Витте приезжал в Париж, они с Извольским вели на эту тему долгие споры. Боролись эти две точки зрения и при дворе.

    Сазонов, Нератов и Извольский в 1911 г. придерживались, очевидно, промежуточной точки зрения, так как такая политика, казалось, предоставляла возможность разрешить дипломатическим путем ряд интересующих Россию проблем, в первую очередь ближневосточную проблему.

    Подписанное Россией и Германией в период Агадирского кризиса соглашение о Персии могло еще больше усилить тревогу Франции по поводу верности «северного союзника». Перед опубликованием этого соглашения Извольскому пришлось подготовлять французское общественное мнение при помощи правой прессы, прибегая и к «звонким аргументам», как он сам выражался33.

    Французское правительство после выступления Асквита, заявления Грея и речи Ллойд Джорджа, уверенное уже в поддержке Англии в случае военного столкновения (во всяком случае на море), решило выяснить, может ли оно ожидать того же и от России. Оказалось, что на «союзников» совсем нельзя так же полагаться, как на «друзей». Русский посол высказал совершенно определенную точку зрения своего правительства в беседе с председателем кабинета министров 20 августа.

    Беседу эту Кайо передает в своих воспоминаниях так: «Тот факт, что Германия отказывается от Марокко, — заявил Извольский, входя в кабинет Кайо, — для вас значительная победа. Вы будете отныне иметь в Северной Африке самую восхитительную империю, какую только можно вообразить. И вы торгуетесь о чаевых, которых настойчиво добивается германская империя! Поистине я вас не понимаю!» Так как я (Кайо — Ю. Р.) предоставил ему говорить, он продолжал настаивать на той идее, что Германия унизилась «политикой чаевых» и что это одно явилось для нас неоценимым успехом. Когда он кончил, я ему ответил, «что бывают чаевые и чаевые»… Я встал, взял карту Африки и развернул ее перед послом. Он смотрел на нее рассеянно и после нескольких, не имеющих большого значения, вопросов продолжал: «Во всяком случае я должен вам сказать, господин премьер министр, Россия не может ввязываться в войну ради Конго. Мы вас поддержали бы, может быть, и это было бы уж трудно, если бы дело касалось Марокко. В вопросе о более или менее значительных чаевых мы не можем быть на вашей стороне. Мы тем более не будем вмешиваться, что мы не в состоянии участвовать в европейской войне. Нам нужно еще два года, по крайней мере, чтобы реорганизовать наши силы, прежде чем быть в состоянии встретить безбоязненно такую борьбу»34.

    Но, может быть, прав Пуанкаре, когда он уверяет, что политика Извольского не встречала никакой поддержки в Петербурге и что там придерживались совершенно иного мнения? Для опровержения этого утверждения достаточно привести выдержку из письма Нератова Извольскому вскоре после вышеприведенной беседы последнего с Кайо: «Ваши письма и телеграмма получены. Из них явствует, что французское правительство, решаясь отстаивать свои интересы даже силой оружия, рассчитывает на нашу не только дипломатическую, но и на военную помощь, причем полагает, повидимому, что мы сочтем нужным избрать наступательный образ действий. Вы совершенно правильно отметили, что обязательства наши имеют оборонительный характер, ибо они ограничиваются мероприятиями мобилизационными, в случае мобилизации германской армии. Но даже и в этих рамках причастность наша к нынешнему франко-германскому конфликту могла бы быть источником еще более серьезных событий в виду неизбежной в таком случае мобилизации австро-венгерской армии против нас. У нас такой оборот дела произвел бы самое удручающее впечатление и никто не мог бы понять, что опасность войны проистекает от пререканий из-за колониальных вопросов»35.

    Французское правительство вначале, очевидно, отнеслось недоверчиво к заявлению русского посла и решило попытаться не считаться с ним. Через несколько дней де-Сельв сообщил Извольскому, что ныне наступил критический момент. Германия требует все французское Конго, на что французский парламент не согласится. «В разговоре де-Сельв высказал, — телеграфирует Извольский в Петербург, — что французское правительство обязано теперь же считаться с возможностью военных действий, и что военный министр Республики, вероятно, вступит в обмен мыслей с нашим Генеральным штабом»36.

    Французское правительство и французский генеральный штаб, так же как и французская пресса, проявляли вообще живейший интерес к русской армии. Кроме регулярных совещаний начальников штабов союзных армий, последнее из которых было в 1910 г., французы, начиная с 1909 г., ежегодно командировали в русскую армию по три офицера в различные военные округа. В июне 1911 г. русский военный агент во Франции доносил, что из 18 офицеров 2-го отдела французского генерального штаба 7 человек «вполне удовлетворительно» понимают русский язык37. С 1911 г. начались регулярные командировки русских офицеров во французскую армию38. Как видно из хранящегося в Военно-Историческом архиве дела «Командировки русских офицеров во Францию в 1911 г.»39, за этот год был совершен ряд таких поездок. В частности, начальник французского генерального штаба как раз ко времени Агадирского кризиса пригласил полковника Булгарина принять участие в полевой поездке офицеров штаба армии на восточной границе Франции. Русский военный агент отмечал это приглашение, как факт исключительного доверия французского генерального штаба40. Но, несмотря на эту близость «союзных армий», очевидно, только в разгар Агадирского кризиса французское правительство и генеральный штаб точно выяснили истинное состояние русской армии, всю степень ее неподготовленности к войне.

    В конце августа 1911 г, происходили маневры русской армии. На них присутствовал начальник французского генерального штаба генерал Дюбайль. 31 августа он и начальник русского генерального штаба генерал Жилинский собрались на очередное совещание начальников штабов союзных армий в Красном Селе.

    По имеющемуся у нас краткому протоколу можно отчасти восстановить, о чем шла речь на этом совещании. После доклада Дюбайля Жилинский изложил точку зрения России. Он начал с того, что русское правительство желает исполнить возложенные на него конвенцией 1892 г. обязательства. Но тут его прерывает начальник французского штаба и «спешит объявить, что он оценивает во всей его полноте лойяльность этого заявления в момент, когда возникают затруднения из-за мароккских дел, и когда нельзя еще дать себе точного отчета в истинных намерениях Германии». Жилинский, попав в неловкое положение, заявил, как гласит дальше протокол, что, «принимая во внимание настоящие угрозы конфликта, русский генеральный штаб обязан точно ознакомить французский генеральный штаб с настоящим положением русской армии. Она ведет свою реорганизацию после войны в Манчжурии, но фактически это преобразование началось только в 1908 г., т. е. всего 4 года. Много улучшений находятся на пути к исполнению, но, действуя с наибольшей поспешностью, русская армия сможет иметь полный комплект тяжелой полевой артиллерии только в 1913 г., митральез (т. е. пулеметов. — Ю. Р.) — в 1914 г., ружейные патроны нового типа для пехоты — только в 1916 г. Сверх того, в данное время не имеется экипировки для большей части резервных полков». Генерал Жилинский свои сообщения подтверждает цифровыми данными.

    В результате сообщения Жилинского выяснилось, что Россия будет не в состоянии ранее двух лет, по крайней мере, «выдержать войну с Германией с уверенностью в успехе», т. е. ни о каком «энергичном наступлении», которого требовал французский генеральный штаб, для русской армии в 1911 г. фактически не могло быть и речи41.

    Такой именно вывод и сделал Кайо, который пишет, что отчет Дюбайля о поездке в Россию «…точно предусматривал, что великой империи нужно не меньше двух лет и не больше четырех лет, чтобы вполне организовать свою армию. Таким образом, я заключил, что не раньше 1915 или 1916 года силы России будут в надлежащем состоянии»42. 21 августа Васильчиков сказал Жоржу Луи: «Мы с вами, но делайте все возможное, чтобы избежать войны: слишком рано»43. 7 сентября царь в беседе с французским послом заявил ему: «Старайтесь избежать конфликта. Вы знаете, что наши приготовления не закончены»44.

    Де-Сельв не хотел этого понять, и Извольскому приходилось настойчиво и неоднократно «преподавать советы благоразумия» этому «бывшему начальнику парижских путей сообщения, известному своей бездарностью», как писала о нем газета «Новое время»45.

    Когда Сазонов в конце ноября 1911 г. приехал с первым официальным визитом в Париж, то в беседах с Фальером, Кайо и де-Сельвом он убедился, что французские государственные деятели подозревают русское правительство в германофильстве, и ему пришлось рассеивать у «союзников это ложное впечатление». Он доказывал им, что традиционные дружественные отношения между царствующими домами Романовых и Гогенцоллернов очень полезны для Франции, так как это дает возможность России, начиная с 1875 г. и кончая Агадиром, помогать Франции в наиболее критические для нее моменты46.

     * * *

    Кризис 1911 г. показал, какое громадное значение в той сложнейшей международной обстановке имели позиция и силы России для исхода любого международного конфликта. Тем более обидно было русскому империализму смотреть, как западные державы делят и осваивают новые территории, торгуются из-за прав и преимуществ.

    В одной из октябрьских бесед Извольский так и говорил де-Сельву: «В Европе, а в особенности в бассейне Средиземного моря, произошли весьма существенные политические изменения: Франция утверждает свое владычество над Марокко; Италия приобретает Триполи и Киренаику; Англия укрепляет свое положение в Египте… Что касается до нас, то, не будучи прямо заинтересованы в этих вопросах, и руководствуясь общим характером наших отношений к Франции, Англии и Италии, мы отнесемся вполне сочувственно ко всем этим действиям… но мы обязаны также подумать о собственных наших интересах и о том, чтобы избавиться от наложенных на нас при других обстоятельствах и ныне совершенно устарелых стеснениях»47.

    Что касается Германии и Австрии, Извольский считал, «что если вопрос о проливах был бы поставлен в чисто дипломатической форме со стороны Германии и Австрии; вряд ли могло бы быть оказано нам явное противодействие. Иначе были бы сразу потеряны все результаты Потсдама»48. Чарыков полагал, что Германия и Австро-Венгрия не будут возражать, но потребуют компенсации49.

    В мае русское правительство, подстегнутое Германией, обсуждало вопрос об открытии проливов для судов всех государств. В сентябре обстановка показалась такой благоприятной, что Чарыкову поручили в Константинополе поднять вопрос о праве прохода через проливы только для русских военных судов.

    В благодарность за дипломатическую поддержку в переговорах с Германией, рассуждали русские дипломаты, «Франция сочтет своей нравственной обязанностью, — как писал Нератов в начале октября Извольскому, — при случае заплатить нам тою же монетой и отказаться заранее от оппозиции или вмешательства в такие вопросы, где Франция менее заинтересована, а мы имеем существенные интересы. Из таких вопросов более определенный характер носят два: вопрос «о проливах» и вопрос «манчжурский»50.

    Извольский несколько раз пытался начать обсуждение этих «русских интересов», но получал общие, ничего не значащие ответы. Чтобы избежать предварительного обсуждения между лондонским и парижским кабинетами, Извольский решил официально поднять этот вопрос в письме де-Сельву от 4 ноября. В нем он выразил «твердое убеждение», что в благодарность за «самую искреннюю дипломатическую поддержку» Франция признает за Россией «свободу действия» в этих вопросах51.

    Через несколько дней де-Сельв поручил Панафье, советнику французского посольства в Петербурге, выяснить, является ли письмо Извольского его личным шагом или шагом русского правительства52. Действия Извольского были вполне одобрены и Нератовым и Николаем.

    Свой ответ на письмо Извольского от 4 ноября французское правительство дало ровно через 2 месяца. За это время происходила деятельная переписка с французскими представителями в Константинополе, Лондоне, Петербурге и т. д. Обсуждался вопрос о том, дать или не дать что-либо России, и решили в отношении проливов, что «Турция не может не предоставить Франции и Англии чего-либо сравнимого с тем, что дала бы России», как гласит примечание министерства на одном из донесений из Петербурга53, т. е., иными словами, присоединились к точке зрения Англии: открытие проливов для всех держав на равном основании. Получив, наконец, после многих лет стараний, Марокко, французская империалистическая буржуазия удивлялась, что их русские собратья опять заговорили о проливах, хотя пока и скромно, в рамках «чистой дипломатии».

    В ноте де-Сельва 2 января 1912 г. было сказано о пересмотре вопроса о проливах следующее: «Французское правительство попрежнему расположено обменяться с российским правительством взглядами на этот предмет, если бы новые обстоятельства вызвали необходимость обсуждения вопроса о проливах». Формула о Дальнем Востоке была несколько более многообещающей54.

     * * *

    Прощаясь после одной из бесед, незадолго до подписания франко-германского соглашения, с Остен-Сакеном, Кидерлен-Вехтер шутливо заметил: «Вы увидите, что когда будет известен текст соглашения, результатом будет взрыв негодования в прессе обеих стран, которая будет кричать об обмане и измене»55. Германский статс-секретарь был прав. Целый ряд документов доказывает, что спровоцированный Германией Агадирский инцидент был использован воинственными кругами крупной буржуазии и в Германии и во Франции для развертывания бешеной агитации, рассчитанной на подготовку сознания масс к войне. Все же французское правительство, хорошо поняв за месяцы Агадирского кризиса, что воевать в настоящее время нельзя, решило отсрочить войну.

    Руководящие правительственные круги Германии, удовлетворившись полученной компенсацией, также пошли по линии отсрочки войны.

    Германский статс-секретарь колоний фон-Линдеквист демонстративно ушел в отставку. При обсуждении договора 4 ноября в рейхстаге правые ожесточенно нападали на Кидерлена. Русского посла, присутствовавшего при этом, особенно поразило поведение наследного принца, демонстративно участвовавшего во всех проявлениях неприязни со стороны правых депутатов, аплодировавшего при нападках на Францию и в особенности — на Англию56.

    В советской печати одно время проводилось утверждение, которое косвенно опровергало сделанные выше выводы. Мы имеем в виду статью и публикацию Е. А. Адамова в XXXIV томе «Красного архива» (1929 г.) под названием: «К истории возникновения мировой войны (Тройственное согласие и Германия после Агадира)». В начале статьи автор ссылался на свою более раннюю работу — «Константинополь и проливы» (1925 — 1926 гг.), где он якобы неопровержимо доказал, что объяснение всего мирового кризиса 1911 — 1914 гг. нужно искать во франко-русских военных соглашениях57. Затем он пишет: «Неясным, недостаточно проверенным оставалось применение этого вывода ко времени от ликвидации Агадирского кризиса до осени 1912 г…». Таким образом, по его мнению, Германия не хотела воевать, а Франция и Россия старались ее спровоцировать на войну. Оставалось только несколько «неясных» первых месяцев 1912 г. И вот автор публикацией семи донесений русских военных агентов за первую треть 1912 г. сделал все «ясным». «Публикуемые нами документы показывают, — пишет Адамов, — …в то время как в Германии «никто не хотел войны» и даже прекращалась «анормальная деятельность штаба», в Париже военная администрация работала так, как «если бы война уже происходила»58.

    На самом деле это не совсем так. Вместо действительно объективного отношения к документам Адамов взял из многочисленных, хранящихся в ЦВИА и по сей день еще не опубликованных донесений русских военных агентов за это время, семь тенденциозно подобранных и ни словом не обмолвился об остальных. Не имея возможности в настоящей статье подробно остановиться на всех этих донесениях, мы ограничимся приведением нескольких выдержек из донесений, взятых из тех же дел, которыми пользовался Адамов, и за те же приблизительно числа.

    22 января 1912 г. военно-морской агент в Турции Щеглов в своем донесении передавал следующую беседу, которую он имел с «личным другом германского посла».

    «Мы знаем, — сказал мне мой германский собеседник, — что война с Англией может нам стоить потери всего нашего коммерческого флота, если во-время, до объявления войны, мы не спрячем его в портах, тем не менее мы войны не боимся и война эта будет популярна в народе. Наш германский военный флот слишком многочисленен для того, чтобы уклониться от открытого состязания в бою с английским, но каковы бы ни были результаты на море, мы совершенно уверены в нашей победе на сухом пути над Францией, потому что мы ее задавим массой наших войск и организацией… мы почти наверное убеждены, что Россия не примет участия в этой войне»59.

    31 января 1912 г. военный агент в Берлине полковник Базаров сообщал: «В частности по имеющимся у меня сведениям, в Большом Генеральном Штабе за последнее время идет усиленная работа, причем занятия продолжаются до необычно поздних часов; из другого источникая имею сведения, что в Баварии получено распоряжение пополнить и освежить все запасы…»60.

    5 марта 1912 г. Базаров писал, что приезд начальника австрийского генерального штаба в Германию был, очевидно, использован для «напоминания о главной, с точки зрения Германии, обязанности австрийского генерального штаба — держать вооруженные силы империи в полной и постоянной готовности принять на себя в первое время всю тяжесть борьбы с Россией»61.

    29 марта 1912 г. морской агент в Германии Евгений Беренс писал: «Здешние французы (очевидно, члены французского посольства в Берлине. — Ю. Р.) продолжают быть озабоченными и находят настоящее время очень серьезным и гораздо худшим, чем во время мароккского инцидента»62.

    9 ноября 1912 г., передавая мнения шовинистически настроенных германских кругов, которые доказывали, что «война нужна Германии, как гроза в душный летний день», Базаров писал: «С настроением этим несомненно следует считаться. Весьма возможно, что к концу будущего 1913 или к началу 1914 года, когда лихорадочная деятельность по военной и морской подготовке Германии будет в главных чертах закончена, когда празднование 25-летнего юбилея царствования императора и 100-летних юбилеев целого ряда славных подвигов и событий освободительных войн с торжественным открытием памятника на поле Лейпцигской битвы — будут использованы для подготовки духа в народе и армии, — настанет критический момент, когда и общественное мнение, и армия, и стоящие во главе государства лица придут к сознанию, что в данное время Германия находится в наиболее выгодных условиях для начала победоносной войны»63.

    Искажая действительную историю, так называемая «школа» Покровского в числе прочих исторических извращений переносила весь центр тяжести международных отношений перед мировой войной на юго-восток Европы — на Балканский вопрос, на вопрос о проливах64. Это искажение вытекает из явно неверного положения, выдвинутого Покровским в годы войны (сводившегося к тому, что русские помещики затеяли мировую войну, втянув в нее европейских империалистов). Обнаруженные после Октябрьской революции архивные материалы дали много нового и в первую очередь именно по «восточному вопросу», являвшемуся для царской России действительно центральным вопросом ее политики перед войной.

    Но «школа» Покровского старалась использовать эти материалы для подкрепления и обоснования своей концепции, извращавшей ленинское учение об империализме, его оценку империалистической войны и положения России в системе империалистических государств. Уже сейчас есть некоторые основания предполагать, что, стараясь всунуть документальный материал в рамки своей концепции, редакторы некоторых публикаций выбирали из нескольких сот документов лишь те, которые подтверждали их точку зрения.

    В одной из своих статей М. Н. Покровский писал: «В первое время французские министры, с которыми ему (Извольскому. — Ю. Р.) приходилось иметь дело, в особенности Кайо и де-Сельв (летом 1911 г.), ничего кроме огорчения не доставляли: с ними не о чем было говорить на «военные» темы, они ничего не желали слушать. Какой был великолепный случай затеять драку в июле — августе этого года, после того как германский военный корабль осмелился бросить якорь в «нейтральной» мароккской гавани (так называемый «агадирский инцидент»), — а Кайо и тут ухитрился пойти на компромисс с немцами»65.

    Нелепость этого утверждения становится ясной при первом же знакомстве с документами. Достаточно самого краткого очерка о роли России в Агадирском кризисе, чтобы доказать, что Покровский здесь совершенно игнорирует имеющиеся факты.

    В «Материалах по истории франко-русских отношений за 1910 — 1914 гг.», редактированных Покровским, сразу же бросается в глаза имеющийся там пробел. Здесь совершенно опущены документы, относящиеся к периоду с 22 июня по 17 августа 1911 г., хотя эти документы хранятся в тех же архивных делах. Почти целиком опущены документы, относящиеся непосредственно к Агадиру и датированные более поздними числами.

    Этот факт не единичен. В той же публикации помещена целая группа телеграмм Сазонова, отправленных им из Парижа осенью 1912 г. Опубликованы они почти все подряд, по номерам. Но и здесь есть неожиданный пропуск. Опущена циркулярная телеграмма от 7 октября (24 сентября), как раз накануне первой Балканской войны, направленная в Софию, Белград и Цетинье. Сазонов в ней писал, что всякое действие Балканских государств, нарушающее «мир и обостряющее положение — представляется мне актом безумия». Вот другой пример: в Архиве Внешней Политики в письмах Извольского за 1913 г. имеется очень интересное письмо от 10 апреля. Извольский сообщает в Петербург секретные сведения, получаемые французским министерством иностранных дел от агента, стоявшего очень близко к фон-Ягову. Сведения эти передают заявление фон-Ягова австрийскому и итальянскому послам, в котором германский статс-секретарь по иностранным делам говорил о необходимости возможно скорее начать войну против России, и Франции, говорил о плане, перспективах этой войны и т. п.66.

    Это сообщение произвело очень большое впечатление и в Париже и в Петербурге, но никаких следов этого письма в «Материалах по истории франко-русских отношений» нет, хотя там опубликованы письма и телеграммы Извольского за 9, 10 и 11 апреля 1913 г.

    Есть и другая оценка позиции России в Агадирском кризисе. Она сводится к тому, что русская дипломатия в 1911 г. мстила Франции за то, что та не поддержала Россию во время Боснийского кризиса 1909 г. Так, Ренувен видит значение Агадирского кризиса в том, что он показал Франции, «какое горестное воспоминание сохранили русские государственные деятели об отношении, принятом Францией во время Босне-Герцеговинского дела»67. Ренувен, не ссылаясь на Пуанкаре, по существу, повторяет его утверждение. Разница только в том, что Пуанкаре в первом томе своих воспоминаний приписывает эту политику мести исключительно Извольскому; в Петербурге же, доказывает он, все были готовы в 1911 г. с оружием защищать неприкосновенность Марокко и Конго68. Ренувен не допускает все же такой вольности в обращении с историческими фактами, как Пуанкаре, но и его точка зрения не может нас удовлетворить уже по одному тому, что она переносит объяснение вопроса из круга конкретных исторических причин, связанных с определенным экономическим, политическим и военным положением России в этот момент, в сферу субъективных чувств некоторых русских дипломатов.

    Только взяв Агадирский кризис за ближайшую исходную точку, можно уяснить многое в русско-французских отношениях в 1912, 1913 и 1914 гг. Агадирский инцидент неожиданно для всех, в том числе и для германского правительства, вызвавшего его, послужил прекрасной «учебной тревогой», если так можно выразиться, для европейских держав. Он в большой степени объясняет, почему Балканский кризис через три года оказался особенно удобным поводом для развертывания европейской войны. Этот повод был использован Германией и Австро-Венгрией,   с  одной  стороны,   Англией,   Францией и Россией — с другой.

    Русско-французский союз, просуществовавший около четверти века, нельзя рассматривать как нечто неизменное. Нельзя вообще отождествлять русскую внешнюю политику с русско-французскими отношениями в начале 90-х годов и накануне мировой войны. Именно в эту четверть века шел интенсивный и многообразный процесс превращения России в полуколонию западноевропейского империализма, в его аванпост на Востоке. Этот сложнейший процесс требует изучения и с экономической, и с военной, и с дипломатической стороны. И тут, к сожалению, в нашей исторической литературе под влиянием «школы» Покровского многое было напутано. Гениальные указания по этому вопросу, данные Лениным и Сталиным, не получили глубокой разработки.

    Конечно, борясь с той фальсификацией, которая характеризует «школу» Покровского, мы ни в какой степени не защищаем «невинность» царского правительства и Антанты вообще. Внешняя политика царской России (не говоря уже об Англии и Франции) вела к войне и готовила войну за передел мира, за грабеж чужих земель. Ибо русская буржуазия, опиравшаяся на царское самодержавие, надеялась посредством войны захватить чужие территории, новые рынки и одновременно подавить революционное движение внутри страны. «…В империалистической войне 1914 года, — писал В. И. Ленин в 1915 г., — одинаково виновата «злокозненность» правительств и буржуазии всех «великих» держав, и Англии, и Франции, и Германии, и России»69.

    Агадирский кризис был одним из основных этапов в этой эволюции внешней политики России. Он обнаружил все сложное сочетание самостоятельной внешней политики русского военно-феодального империализма с растущей зависимостью России от западноевропейских империалистических держав. Именно Агадирский кризис должен быть одним из исходных пунктов для изучения международной обстановки в период последнего этапа подготовки первой мировой империалистической войны.

    Примечания:
    1. Ленин. Соч., т. XVII, стр. 350 []
    2. Небольшой портовый город в Марокко, на берегу Атлантического океана. В 1911 г. имел 2500 жителей. []
    3. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ), Серия II, т. XVIII, ч. I, № 35, стр. 34. []
    4. Мы имеем в виду железнодорожное строительство в Персии, Турции и на Балканском полуострове, русские интересы в Манчжурии, вопрос о консорциуме для финансирования китайских займов и т. д. []
    5. Известный французский дипломат, выдвинувшийся особенно в период подготовки мировой империалистической войны. []
    6. Архив Внешней Политики, ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104, л. 70. []
    7. В одной из своих речей в период Агадирского кризиса Август Бебель сказал: «Нам так много говорилось о том, что Кидерлен-Вехтер является вторым Бисмарком, что надо начать этому верить, но никогда Бисмарк не сделал бы такой глупости, как посылка «Пантеры». []
    8. British documents on the origins of the war, v. VII, The Agadir Crisis, London, 1932, стр. 342, № 364. []
    9. Арх. Вн. Пол., ф., МИД, отд. Канцелярия, д. № 104. []
    10. Бенкендорф писал Нератову в августе 1911 г.: «Вмарокканском вопросе Англия отстаивает интересы Франции больше, чем сама Франция…» (МОЭИ, с. II, т. XVIII, ч. I, с. 371, № 363). []
    11. «Affaires du Маrос», кн. IV, стр. 399, № 436. []
    12. Apx. Вн. Пол., ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104, л, 70. []
    13. «Affaires du Маrос», кн. IV, № 429, 422, 423, 424. Российское правительство поставило Германии следующие вопросы: 1. Какую цель имеет посылка судна в Агадир, где нет «никакой иностранной торговли, где нет ни одного германского подданного и где не возникло никаких беспорядков? 2. Имеет ли намерение Германия высадить войска? 3. Что означает исключительная часть немецкой ноты, касающейся срока пребывания военного судна в Агадире, что судно будет отозвано, как только мир и порядок восстановятся в Марокко? []
    14. Т. е. в министерстве иностранных дел. — Ред. []
    15. Арх. Вн. Пол., ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104. []
    16. «Affaires du Маrос», кн. IV стр. 403, № 443. []
    17. Арх. Вн. Пол., ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104. []
    18. Там же. []
    19. Абердин или точнее Эбердин (Aberdeen) — английский порт на восточном побережье Северной Шотландии. []
    20. ЦВИА, ф. ГУГШ, отд. Генкварт., д. № 3182, л. 83. []
    21. Арх. Вн. Пол, ф. МИД, отд. Канцелярия. д № 104, телеграмма № 125. []
    22. ЦВИА, ф. ГУГШ, отд. Генкварт., д. № 3182, л. 140 об. []
    23. «Материалы по истории франко-русских отношений за 1910 — 1914 гг.». Москва, 1922, стр. 701. В отношении Австрии Жилинский возражал ген. Дюбайлю. []
    24. Арх. Вн. Пол., ф. МИД,, отд. Канцелярия, д. № 104, телеграмма от 27 августа (9 сентября). []
    25. Арх. Вн. Пол. ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104. []
    26. Таким образом, то, что пишет по этому поводу Пуанкаре, находится в прямом противоречии с нашими документами.  Идея посредничества России принадлежала не русским дипломатам, а французскому правительству, во всяком случае его главе. []
    27. МОЭИ, С, II, т. XVIII, ч. I, № 268. []
    28. Там же, № 283. []
    29. Там же. []
    30. МОЭИ, С. II, т XVIII, ч. I, № 292. []
    31. Там же, № 321. []
    32. Там же, № 423. []
    33. «Материалы по истории французско-русских отношений», стр. 705 и след. []
    34. Joseph Caillaux. Agadir, ma Politique Exterieure. Paris, 1919, p. 141 — 143. Кайо ошибочно датирует эту беседу вместо 20 августа 25 июля. []
    35. МОЭИ, С.II, т. XVIII, ч I, № 368. Цитируем черновую редакцию письма как более выразительную. В этом письме Нератов сообщал также, что царь одобрил соображения, высказанные Извольским в беседе с Кайо. []
    36. Арх. Вн. Пол., ф. МИД, отд. Канцелярия, д. № 104. []
    37. ЦВИА, ф. ГУГШ, д. № 3037, оп. 2000 П, л. 94. []
    38. Там же, д. № 3504, оп. 2000 П, л. 71-об. []
    39. Там же, д. № 2871, оп. 2000 П. []
    40. Там же, д. № 2871, оп. 2000 П, л. 5. []
    41. «Материалы…», стр. 702. []
    42. Caillaux. Agadir, ma Politique Exterieure, p. 144. []
    43. Les Carnents de Georges Louis, 1926, т. I, стр. 203. []
    44. Ernest Judet, Georges Louis. 1925, стр. 157. []
    45. «Новое время» 1/14 июля 1911 г. []
    46. Sazonow. Les annees fatales. Souveniers 1910 — 1916. 1927, стр. 42 — 43. []
    47. «Материалы…», стр. 120. []
    48. Там же, стр. 131. []
    49. МОЭИ, С. II, т. XVIII, ч. II, № 497. []
    50. «Материалы…», стр. 115. []
    51. Полный текст этого письма опубликован в «Documents Diplomatiques», 3 Serie т. I, стр. 14 — 16. []
    52. Там ж е, № 58, стр. 58 — 59. []
    53. Там же, № 322, стр. 316. []
    54. Там же, № 433, стр. 440 — 441. []
    55. МОЭИ, С.II, т. XVIII, ч. II, № 547. []
    56. МОЭИ, С.II, т. XVIII, ч. II, № 853. []
    57. «Красный архив», т. XXXIV, стр. 166. []
    58. Там же, стр. 171. []
    59. ЦВИА, ф. ГУГШ, д. № 3182, оп. 2000, II, лл. 17 — 20, рапорт № 367. []
    60. ЦВИА, ф. ГУГШ, оп. 2000, II, лл, 25 и об., донесение № 29. []
    61. Там же, д. № 3182, л. 64, донесение № 99. []
    62. Там же, д. № 3182, л. 83, письмо № 390. []
    63. Там же, д №  3182, л. 125, донесение № 418. []
    64. Так, например, Е. А. Адамов пишет: «Не случайно изложение это (изложение вопроса о русской внешней политике по отношению к Константинополю и проливам — Ю. Р.) вводит нас в существо вопроса о возникновении войны 1914 г.: нить, которую мы держим в руках, — вопрос о проливах, — как надежный путеводитель, ведет нас от одного открытия к другому и, наконец, приводит к заключению, что военно-политическая конъюнктура 1914 г. как для России, так и для других участников войны, в существенных своих чертах была предрешена европейской дипломатией задолго, — за годы до момента, когда принимались фатальные решения» («Константинополь и проливы», М. 1925, т. I, стр. 8). []
    65. М. Н. Покровский. Кто такой Пуанкаре, предисловие к книге: Р. Пуанкаре «Происхождение мировой войны». Москва, 1924. []
    66. Арх. Вн. Пол., отд. Канцелярия, д. № 101, телеграмма № 227. []
    67. P. Renouvin. Les engagements de l’allianсе franco-russe. Leur evolution de 1891 — 1914. «Revue d’Histoire de la Guerre Mondiale», октябрь 1934, стр. 309. []
    68. R. Poincare. Au Service de la France, v. I, Le lendemadn d’Agadir, Paris, 1926 p. 294. []
    69. Ленин. Соч., т. XVIII, стр. 147. []
    Вернуться к содержанию »

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован.

    CAPTCHA image
    *