" Нет ничего приятней, чем созерцать минувшее и сравнивать его с настоящим. Всякая черта прошедшего времени, всякий отголосок из этой бездны, в которую все стремится и из которой ничто не возвращается, для нас любопытны, поучительны и даже прекрасны. "
  • В.Г.Белинский
  • Алфавитный указатель авторов:   А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
    545 просмотров

    Английская дипломатия в период Июльского кризиса 1914 г.

    Английская дипломатия

    Конец XIX и начало XX вв. явились переломным моментом в развитии капиталистического мира. Началась эпоха империализма с крайним обострением противоречий внутри капиталистических стран и между ними, бешеным экономическим соперничеством и вооруженной борьбой за передел мира. При этом с самого же начала этой эпохи среди резко обострившихся империалистических противоречий первостепенное значение приобретал антагонизм между Англией и Германией.

    Большинство современников вполне отдавало себе отчет в неизбежности англо-германского столкновения. Бетман-Гольвег рассказывает, что старый князь Бюлов, уходя в 1909 г. в отставку, набросал ему в общих чертах картину отношений Германии с соседними государствами. «В основном его мнение, — пишет Бетман-Гольвег, — сводилось к тому, что наши отношения с Францией и Россией удовлетворительны, но что поведение Англии представляет предмет серьезнейших опасений»1. «Антагонизм между Англией и Германией, — писал приблизительно в это же время английский журнал «Round Table», — тема, которая господствует на страницах всей мировой прессы, обсуждающей проблемы внешней политики. Большинство немцев, — добавляет журнал, — считает войну с Англией неизбежной»2. Передавая мысли полковника Хауза, профессор Сеймур пишет, что «еще до вступления Вильсона в должность, он (т. е. Хауз. — А. Г.)-видел, что главная опасность лежит во вражде немцев и англичан»3. Ллойд Джордж рассказывает, что когда было объявлено о заключении англо-французского сердечного согласия (1904 г.), он приехал на несколько дней с визитом в имение лорда Розбери. Разговор зашел об этом соглашении. В ответ на бурные проявления радости со стороны Ллойд Джорджа по поводу улучшения отношений с Францией Розбери спокойно заметил: «Вы все ошибаетесь. В конце концов это означает войну с Германией»4.

    Подобных высказываний и с той и с другой стороны можно было бы привести очень «много. Все они единодушно указывали на факт крайнего обострения англо-германских противоречий. Понятно, что причинами этого обострения отнюдь нельзя считать ни коварство Эдуарда VII и его министров, как об этом много говорилось в Германии; ни строптивость кайзера и его военных советников, как это утверждали англичане; ни наконец, врожденное недоверие друг к другу этих стран, как полагал полковник Хауз. Единственно верное и научно обоснованное объяснение обострения англо-германских противоречий в начале XX в. мы находим у В. И. Ленина в его гениальной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма». Закон неравномерного развития капитализма в эпоху империализма, установленный Лениным и развитый Сталиным, дает ключ к пониманию смертельной борьбы, завязавшейся между Англией и Германией.

    Бурное развитие молодого германского капитализма началось в тот момент, когда в основном мир уже был поделен. При этом самые обширные и богатые территории оказались уже захваченными Англией, как самой старой капиталистической державой. Английский империализм ревниво оберегал свои колонии от «покушения с чьей бы то ни было стороны. Между тем развитие производительных сил Германии и особенно ее каменноугольной и железоделательной промышленности шло несравненно быстрее, чем в Англии. «Спрашивается, — пишет Владимир Ильич, — на почве капитализма какое могло быть, иное средство, кроме войны, для устранения несоответствия между развитием производительных сил и накоплением капитала, с одной стороны, — разделом колоний и «сфер влияния» для финансового капитала, с другой?»5. Таким образом, быстрое развитие германского капитализма с неизбежностью выдвигало вопрос вооруженного передела мира.

    Уже в конце XIX в. Германия устами Тирпица и Бюлова провозгласила решительный поворот своей внешней политики на путь создания обширной колониальной империи. В 1897 г. Бюлов заявил с трибуны рейхстага: «Мы не потерпим, чтобы какой-либо чужеземный Юпитер оказал нам, что мир поделен». Однако, пока Германия оставалась державой преимущественно континентальной, декларации ее политических руководителей, какой бы грозный характер они ни носили, мало действовали на лондонских купцов и промышленников, колониальные капиталовложения которых надежно охранялись «великим флотом». Но как только Германия провозгласила свою грандиозную программу военно-морского строительства, а затем лихорадочно принялась за ее реализацию, в Англии забили тревогу. Англо-германский антагонизм приобрел специфическую форму морского соперничества. Германский посол в Лондоне Меттерних доносил б июля 1908 г. в Берлин, что, по мнению Эдуарда Грея и Ллойд Джорджа, «в центре отношений между Англией и Германией стоит вопрос о военном флоте»6. «Строительство германского флота, — говорит Ллойд Джордж, — в значительной степени вызвало мировую войну»7. Осуществление германской судостроительной программы подрывало мировое господство Англии, опиравшейся на гигантское превосходство флота. Изменившееся равновесие сил между самой старой колониальной державой и молодым германским империализмом с неизбежностью ускоряло назревание вооруженного конфликта. «Если бы возник вопрос, раздавить ли Германию или дать ей возможность построить такой флот, — писал полковник Хауз, — который сможет свергнуть господство Великобритании на море, то ее политика была бы естественно направлена к тому, чтобы Германия пошла ко дну»8.

    Еще за десять лет до мировой империалистической войны первый лорд адмиралтейства Джон Фишер настаивал на превентивной войне против Германии с целью уничтожения ее флота, пока он не стал слишком грозным для Великобритании. Если мнение Фишера и нельзя считать типичным для того времени, то во всяком случае оно прекрасно отражало настроение некоторых кругов британского империализма, охваченных беспокойством в связи с германским военно-морским строительством. Бурный ход событий уже выдвигал и конкретные объекты будущих конфликтов между двумя государствами. Речь идет хотя бы о столкновении Англии и Германии на почве строительства Багдадской железной дороги. По германским проектам, эта дорога должна была соединить Константинополь с Багдадом и пересечь, таким образом, всю Малую Азию и Месопотамию, вплоть до Персидского залива. Для английского империализма появление немцев в Междуречье означало прямую угрозу ее колониальной империи и в первую очередь Индии. Недаром небезызвестный лорд Керзон указывал, что граница Индии лежит на Евфрате. Не приходится уже говорить о том, что Месопотамия, как весьма желанный объект колониальной экспансии Великобритании, полностью попадала в сферу германского влияния. Вопрос о переделе мира перешел из области академических дискуссий в область конкретной политической действительности.

    Англо-германские интересы сталкивались буквально во всех частях земного шара, и в конечном счете в этой борьбе все чаще побеждал германский капитализм, как более молодой, более выносливый, более сильный. Он бил конкурента «своей превосходной организацией, техникой, торговой энергией». Причем бил, по словам Владимира Ильича, так, что «без войны Англия не могла отстоять своего мирового господства»9. В кругах английского министерства иностранных дел не видели для Англии возможности остаться в стороне от назревавшего конфликта. «Если война вспыхнет и Англия в нее не вступит, — писал Кроу, помощник Грея, — тогда это приведет к следующему:

    а) Или побеждают Германия и Австрия; они раздавливают Францию и укрощают Россию. Французский флот уничтожается, Германия овладевает каналом при содействующей или противодействующей кооперации Голландии и Бельгии; каково будет тогда положение Англии, лишенной друзей?

    б) Или Франция и Россия побеждают. Какую они тогда займут позицию в отношении Англии? И как тогда будет обстоять дело с Индией и Средиземным морем. Вывод ясен: Англия должна воевать»10. И в Англии к этой войне готовились настойчиво и лихорадочно, осуществляя строительство грандиозного военно-морского флота, стараясь сохранить пропорцию 2 киля (английских) против 1 (германского), создавая сухопутную армию, организуя военную промышленность, а главное подыскивая союзников на континенте. Английский империализм старался завербовать себе на службу для борьбы с Германией континентальные армии.

    Вся эта подготовка войны проводилась английской дипломатией под покровом глубокой тайны и сопровождалась криками о вооружениях других государств. Разжигая грабительскую империалистическую войну, британский империализм ловко маскировал свои провокационные планы, скрывая их от мирового общественного мнения вплоть до самого начала войны.

    ***

    Известие о сараевском убийстве было воспринято в Лондоне с явно показным спокойствием. По словам Ллойд Джорджа, английское министерство иностранных дел «не сочло нужным подымать тревогу даже в стенах кабинета министров»11. Отклики прессы были весьма сдержанны, причем большинство газет во главе с «Times» выражало негодование по адресу Сербии и всяческие соболезнования австрийскому двору. «Симпатии английского народа, — писала, например, газета «Daily News», — принадлежат теперь семье эрцгерцога и народам Австро-Венгрии». Выражая свое сочувствие Австрии, все газеты единодушно подчеркивали полную незаинтересованность Англии в происходивших событиях и оценивали конфликт как локально австро-сербский.

    Английский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, по словам его биографа английского историка Тревелиана, сохранял в эту пору полное спокойствие и был лишь расстроен убийством наследника австро-венгерского престола. В течение первых семи дней после сараевского выстрела мы не имеем никаких данных, которые свидетельствовали бы о том или ином отношении английского правительства к развитию событий на континенте. Первое высказывание Грея по поводу европейских событий относится к 6 июля 1914 г. Этой датой помечено сообщение германского посла в Лондоне Лихновского министру иностранных дел Германии фон-Ягову о его беседе с Греем. Грей подействовал на Лихновского крайне успокоительно. Он заявил, что ему «неизвестно о каких-либо признаках антигерманских настроений в Петербурге», что «еще меньше он верит в военные замыслы России и что он «имеет желание поддерживать с ними (т. е. немцами — А. Г.) контакт по всем вопросам внешней политики»12. Эта беседа с Греем дала основание Лихновскому послать в Берлин телеграмму, в которой он заверял германское правительство в мирных и дружественных чувствах, проявляемых английскими правящими кругами по отношению к Германии. Через три дня после этой беседы Грей сделал аналогичное успокоительное заявление непосредственно германскому правительству через английского посла в Берлине Рембольда. Он просил Ремболъда заверить немцев в том, что намеревается «продолжать ту же политику, которую он проводил в период балканского кризиса, т. е. сделать все, что от него зависит, дабы предотвратить взрыв войны между великими державами»13. Таким образом, германскому правительству было дано понять, что Англия настроена весьма спокойно и мирно и питает самые дружеские чувства к Германии. Совершенно иными были содержание и тон переговоров, имевших место в этот же промежуток времени между тем же Греем и русским послом в Лондоне графом Бенкендорфом. 9 июля 1914 г. между ними произошел первый разговор по поводу европейских событий. Касаясь этого разговора, Бенкендорф передает Сазонову, что Грей ему сказал: «…Общественное мнение (в Вене. — А. Г.) очень накаляется и речь идет о демарше в Белграде, о содержании которого он еще не знает». Он добавил, что, по его мнению, «желают побудить Берхтольда (австрийского министра иностранных дел. — А. Г.) действовать»14. Когда Бенкендорф сделал предположение о яом, что Вильгельм не хочет войны, Грей ему сокрушенно ответил, что раньше он и сам так думал, но сведения, якобы почерпнутые им из многих источников, «являются в общем не особенно благоприятными». Грей дал понять Бенкендорфу, что по его мнению, положение складывается весьма серьезно, что Австрия полна воинственных замыслов, а Германия не только не склонна сдерживать свою союзницу, но явно ведет подстрекательскую политику. При этом, убеждая русского посла в агрессивных замыслах Германии, Грей определил наиболее вероятное, по его мнению, направление этой агрессии. «Грей сказал мне еще, — передает далее Бенкендорф Сазонову, — что он знает из очень серьезных военных источников, что центр тяжести военных операций быстро перемещается с запада на восток…15. Если раньше главным врагом Германии была Франция, — добавил Грей, — то теперь мало-по-малу главным противником становится Россия». Сами по себе чрезвычайно тревожные, эти сообщения Грея были произнесены им, по словам Бенкендорфа, «с такой серьезностью и таким волнением», что могли оказать самое тяжелое и удручающее впечатление на русского посла, а тем самым и на царское правительство.

    Если, согласно заявлениям Грея Лихновскому, в Петербурге и не было никаких воинственных намерений в отношении Германии, то после тех перспектив, которые он сам начертал перед Россией, они должны были неизбежно там возникнуть. Заявление Грея о том, что война неизбежна, а если она возникнет, то будет вестись в первую очередь и преимущественно против России, носит явно провокационный характер. Это заявление могло лишь возбудить в Петербурге страх перед германским нашествием и толкнут царское правительство к спешным военным приготовлениям и к необдуманным поступкам, грозившим каждую минуту вызвать вооруженный конфликт. Характерно, что, ведя политику явного втравливания России в войну, Грей в то же время лицемерно обещал Германии оказать сдерживающее влияние на царское правительство. Одновременно перед Берлином и Веной английская дипломатия демонстрировала свое полнейшее спокойствие по отношению к событиям в Европе. Всей этой ловкой игрой английский министр иностранных дел сеял опасные иллюзии в Берлине, вселял надежду на английский нейтралитет и тем самым подталкивал Германию к выступлению.

    Необходимо отметить, что, помимо словесных заявлений английских политических руководителей, эта иллюзия имела некоторое реальное основание16. Дело в том, что как раз в 1914 г. имело место сильнейшее обострение англо-русских отношений, главным образом в связи с персидской проблемой. Чрезвычайно серьезные трения вызвал между этими странами вопрос о строительстве трансперсидской железной дороги, которая, по русским проектам, должна была перерезать Персию с северо-запада на юго-восток. Такое направление железной дороги чрезвычайно встревожило англичан, так как создавало прямую угрозу для Индии. Бенкендорф высказывал Грею сожаление о том, что «английское общественное мнение все еще не может отрешиться от фанатической боязни русского нашествия на Индию». Помимо трансперсидской ж. д. англо-русские интересы сталкивались и по многим другим спорным вопросам17. Другой, чрезвычайно спорной проблемой, усилившей напряжение англо-русских отношений, была проблема распределения Эгейских островов, которая была связана с острейшим для обеих сторон вопросом о проливах.

    Наряду с обострением англо-русских противоречий в англо-германских отношениях в 1914 г. наметилось некоторое улучшение. В начале 1914 г. между обоими государствами было достигнуто соглашение по вопросам, связанным со строительством Багдадской ж. д. Известное разрешение получила также колониальная проблема: Германии было предоставлено преимущественное право на приобретение португальских колоний на западном берегу Африки. Эти изменения в международной обстановке, происшедшие накануне войны, давали Германии основание надеяться на сохранение английского нейтралитета в случае европейского конфликта. Английская дипломатия, со своей стороны, делала все усилия, чтобы укрепить эту надежду в Берлине.

    Вплоть до вручения Австрией ультиматума Сербии, т. е. до 23 июля, несмотря на упорные запросы из Берлина и Петербурга, Грей отказывался что-либо добавить к ранее сделанным им заявлениям. Английское министерство иностранных дел вообще воздерживалось в этот период от обсуждения международного положения. В ответ на запрос Лихновского от 15. июля, который был сделан им по настоятельным требованиям Ягова, узнать позицию Англии, Грей отделался бессодержательной фразой о том, что «все зависит от будущего»18.

    Накануне предъявления австрийского ультиматума снова имел место «разговор между Греем и Лихновским. О содержании этого разговора мы узнаем из телеграммы Берхтольда на имя австро-венгерского посланника в Петербурге графа Сапари. Берхтольд сообщает, что по сведениям, иолученным им от Лихновского, Грей заявил последнему, что он «не верит в военные осложнения по сербскому вопросу»19. Для того, чтобы проявить такой оптимизм, нужно было либо находиться в абсолютном неведении относительно австрийских намерений в отношении Сербии, либо сознательно вводить в заблуждение собеседника. Из этих двух предположений первое можно считать исключенным, так как имеются все основания полагать, что уже в середине июля 1914 г. английское правительство могло полностью предвидеть характер требований, которые Австрия намеревалась предъявить Сербии.

    Английский посол в Вене сэр Морис Бунзен, который с начала июля чрезвычайно подробно информировал Грея о настроениях, царящих в Вене, сделал весьма любопытное сообщение, содержащееся в письме, присланном 17 июля на имя Артура Никольсона — помощника Грея20; (Бунзен передает Никольсону интересный разговор, который он имел с князем Лютцовым (бывший австро-венгерский посол в Риме), находившимся, как известно, в тесных приятельских отношениях с Берхтольдом. Лютцов сказал, между прочим, Бунзену, что из разговора с Берхтольдом он знает, что его «правительство не собирается терпеть больше сербскую наглость». Нота, по словам Лютцова, уже составлена. Если Сербия ее не примет, то будет употреблена сила для того, чтобы заставить ее принять. Князь Лютцов добавил, что «Берхтольд уверен в германской поддержке». Далее Бунзен сообщал, что речь графа Тиссы по его мнению, явилась «не особенно успокоительной». Он выражал уверенность, что Чиршки (германский посол в Австрии) ничего не предпримет для того, чтобы удержать от войны Австрию. Германский военный атташе, по словам Бунзена, не скрывает уверенности, что «налетал час для наказания, заслуженного Сербией». «Шебеко (русский посол в Австрии. — А. Г.) мне сказал, — заключает Бунзен, — что если это случится, то Россия окажется немедленно втянутой»21.

    Таким образом, Лондону заблаговременно были в общем известны не только характер австрийского ультиматума и планы действий австрийского правительства, но и (по существу весь вероятный ход событий. Располагая такой информацией, Грей не мог не быть уверенным в возможиости «военного столкновения по сербскому вопросу»22. Его заявления Лихновскому преследовали цель дезинформации Берлина и имели намерение изобразить перед Германией полную незаинтересованность и даже неосведомленность Англии в европейских делах. Это была новая доза наркотика, употребленная английской дипломатией для анестезии германской бдительности. И действие его, надо признать, было весьма эффективное. По словам Берхтольда, Лихновский из приведенного разговора с Греем сделал вывод, что Англия даже в самом крайнем случае постарается воздержаться от всякого военного вмешательства23.

    Насколько лживым и искусственным являлся «оптимизм» Грея, показывает оценка положения, данная им Бенкендорфу еще до донесения Бунзена. За два дня до этого, 15 июня, Бенкендорф писал Сазонову, что. Грей очень встревожен и, по его мнению, «взрыв национальных страстей при наличии немногих элементов, могущих их сдержать, представляется ему опасным»24.

    Однако позиция, занятая Греем до австрийского ультиматума, помимо указанных причин, преследовала еще одну цель: уклониться от какого-либо демарша в Вене, который мог бы удержать Австрию от войны. Сазонов в письмах к Бенкендорфу настойчиво подчеркивал то решающее значение, которое должна была иметь в этот момент позиция Англии. Однако он приходил к выводу, что английское правительство совершенно не использует своего влияния на австро-венгерские политические круги. «К сожалению, — пишет Сазонов, — по имеющимся у нас сведениям, Австрия накануне своего выступления в Белграде считала себя вправе надеяться, что ее требования не встретят со стороны Англии возражений, и этим расчетом было до известной степени обусловлено ее решение»25. Это мнение Сазонова находит полное подтверждение в той линии поведения, которой придерживалась английская дипломатия в отношении Австрии и Германии. Под маской деланного равнодушия и якобы полной неосведомленности английская дипломатия фактически молчаливо санкционировала австрийский ультиматум, содействуя, таким образом, обострению австро-сербского конфликта и всей международной обстановки.

    ***

    Австрийский ультиматум, предъявленный Сербии 23 июля 1914 г., знаменовал решительный перелом в развитии «июльского кризиса». Его значение получило яркое отражение в известном восклицании Сазонова: «Это европейская война!». Шансы на мирный исход кризиса сильно упали. Какова же была позиция английского правительства?

    С этого момента, как пытается доказать Ллойд Джордж, начинается кипучая деятельность английской дипломатии в интересах сохранения мира26. По словам Тревелиана, как только было получено в Лондоне известие о предъявлении австрийского ультиматума, «Грей бросился с быстротой и энергией спасать положение»27. «Этот день, — пишет Сидней Фей, — был для Грея полон хлопот и тревог»28. Казалось бы, действительно настал момент для энергичного вмешательства и оказания решительного давления на Австрию. Однако даже при самом внимательном изучении деятельности английского министерства иностранных дел в этот период не удается уловить тех признаков быстроты и энергии, о которых пишет Тревелиан.

    В беседе с французским послом в Лондоне Камбоном 24 июля Грей заявил, что «не следует ничего предпринимать в Петербурге, пока не станет ясно, что столкновение между Австрией и Россией неизбежно»29, т. е. до тех пор, пока Австрия не двинется на Сербию. Камбон, видимо, изрядно удивленный этим странным предложением, резонно заметил, что, «после того, как Австрия двинется против Сербии, будет уже слишком поздно». «Наиболее важным, — добавил французский посол, — является выиграть время путем посредничества в Вене»30.

    Что касается позиции Англии по отношению к Германии, то она оставалась неизменной. В беседе с Лихновоким на следующий день после ультиматума Грей заявил, что, поскольку конфликт останется локально австро-сербским, Англия вообще не намерена его касаться31. Какой смысл могла иметь подобная фраза после предъявления Сербии ультиматума и после того, как Бунзен, еще 5 июля, убедительно доказывал Грею, что «сербская шита означает всеобщую европейскую войну»32. Несомненно, единственной целью этого заявления Грея было стремление и на этот раз уклониться от определенного ответа. На вопрос Лихновского о возможности английского демарша в Петербурге Грей дал отрицательный ответ, мотивировав его бессилием Англии оказать какое-либо влияние на Россию ввиду резкости австрийского ультиматума33. Сколь мало это утверждение соответствовало истинному положению вещей, показывает то» огромное значение, которое имела в данный момент позиция Англии в глазах России. «При нынешнем обороте дел, — писал 25 июля Сазонов Бенкендорфу, — первостепенное значение приобретает то положение, которое займет Англия»34. Еще более характерным в этом отношении является разговор Сазонова с английским послом в Петербурге Бьюкененом имевшей место того же 25 июля. Сазонов указал Бьюкенену, «что позиция Лондона является настолько неопределенной, что внушает Германии уверенность в английском нейтралитете». Сазонов добавил, пишет Бьюкенен, что «он верит в то, что Германия не хочет войны, но ее позиция, по его мнению, определяется нашей»35. По словам Бьюкенена, Сазонов в заключение выразил уверенность, что если «мы (т. е. Англия. — А. Г.) твердо станем на сторону Франции и России, то войны не будет». Такого же мнения придерживался и английский посол во Франции сэр Фрэнсис Берти, который писал из Парижа: «все думают, что все зависит от Англии, что если она объявит о своей солидарности с Францией и Россией, то войны не будет»36. Приведенных свидетельств достаточно, чтобы оценить по достоинству искусство лживой фразы, коим в совершенстве владел английский министр иностранных дел. Позиция «невмешательства», которую заняла Англия в этот решающий момент, преследовала исключительно провокационную цель быстрейшего разжигания мирового пожара.

    Внешне сохраняя позу беспристрастного наблюдателя, Грей в своих конфиденциальных переговорах с германским послом сознательно поддерживал в нем надежды на сохранение Англией нейтралитета, а русского посла осторожно и тонко убеждал, что Англия поможет России в ее войне против Германии. Такова была двурушническая игра лондонской дипломатии.

    Нам представляются совершенно несправедливыми те упреки, которые позже предъявлялись германскому послу в Лондоне Лихновскому в том, что он якобы нарочно укреплял уверенность правящих кругов Германии в английском нейтралитете. Лихновский не мог истолковывать заявления Грея иначе, чем он это делал, ибо они всегда — как об этом красноречиво говорят документы — содержали в себе чуть ли не прямые намеки на то, что Англия не намерена выступать против Германии. В то же время русский коллега Лихновского Бенкендорф не мог сохранить долгую веру в искренность английских заявлений о нейтралитете, ибо ему, правда в завуалированной форме, но все же достаточно ясно, давалось понять, что Англия будет воевать на стороне России и Франции. Когда же Бенкендорф попытался выяснить более точно линию британского правительства, то английский министр иностранных дел отвечал, что он уже дал немцам ясно понять, какова будет позиция Англии. После этого разговора с Греем Бенкендорф сделал вывод, что. «Англия не выскажется, пока объявление всеобщей войны определенно не выдвинет вопроса о равновесии»37. И тем не менее Бенкендорф уже начинал проникать в подлинный смысл сложной дипломатической игры, затеяинойв Лондоне. Именно по донесениям, составленным Бенкендорфам, нам легче всего разобраться в этой сложной игре. «Хотя я не могу представить вам никаких формальных заверений в военном сотрудничестве Англии, — читаем мы в его донесении Сазонову от 25 июля, — я не наблюдал ни одного симптома ни со стороны Грея, ни со стороны короля, ни со стороны кого-либо из лиц, пользующихся влиянием, указывающих на то, что Англия серьезно считается с возможностью остаться нейтральной»38. Ссылки Грея на возможность локализовать австро-сербский конфликт Бенкендорф никогда всерьез не принимал. Он неоднократно замечал: «Грей прекрасно знает, что Россия не сможет остаться нейтральной». А раз так, то это повлечет за собой выступление Франции и Германии и тогда, по словам Бенкендорфа, создалось бы положение, при котором, как недвусмысленно говорили английские дипломаты, «все державы оказались бы заинтересованными»39. Английские дипломаты настойчиво старались убедить царское правительство, что для Германии позиция Англии ясна и в Берлине отлично знают, что Англии не бросит свою союзницу на произвол судьбы. Этими заверениями преследовалась, видимо, цель развеять всякие надежды у русского правительства (если таковые у него еще были) на мирный исход кризиса даже в случае английского демарша в Берлине. «Он (т. е. Грей. — А. Г.), — сообщал Бенкендорф в Петербург, — продолжает мне говорить, что характер его- разговоров с Берлином никоим образом не позволяет им (т. е. немцам. — А. Г.) сделать заключение об английском нейтралитете, на случай войны»40. Самое интересное, однако, что Бенкендорф в общем, видимо, не принимал эти заверения Грея за, чистую монету. «Я отнюдь не уверен, — писал Бенкендорф, — что он (речь идет о Лйхновском. — А. Г.) понял слова Грея, как бы он хотел, чтобы они были поняты»41. В этих словах сквозит явная ирония. Дальше Бенкендорф говорит, что Грей «прячется за надеждами на переговоры». Это слово «прячется» здесь поразительно характерно. Оно блестяще выражает весь смысл английской игры. Именно не питает надежды на переговоры, а прячется за ними. Когда Грей писал в своих мемуарах, что он не мог дать никаких обещаний России и Франции до тех пор, пока они были им даны (т. е. до момента нарушения Германией бельгийского нейтралитета), так как «кабинет не готов был давать какие-либо обязательства»42, то это являлось справедливым лишь в отношении официальных деклараций английского правительства. Что касается конфиденциальных дипломатических переговоров, то в них, как мы видим, то ли в тайне от кабинета43, то ли с его ведома, но Греем были сделаны достаточно определенные намеки, дабы создать в Петербурге и Париже уверенность в английской помощи. Однако вплоть до взрыва войны между Австрией и Сербией Грей не желал окончательно раскрывать свои карты, так как это грозило испортить затеянную им игру.

    Могла ли быть предотвращена война? По словам Тревелиана, в течение остатка своей жизни Грей постоянно возвращался к этому вопросу, обсуждая его вновь и вновь со всех сторон. «В конце концов, — пишет Тревелиан в биографии Грея, — он так и не мог придумать, что он мог еще сделать»44. Мнение о том, что Грей предпринял все от него зависящее для предотвращения войны, отнюдь не является исключительной монополией Тревелиана. Его разделяют или делают вид, что разделяют по существу почти все историки и писатели из лагеря Антанты. Для обоснования этого утверждения Грей и его бесчисленные адвокаты обычно апеллировали к тем мирным предложениям, которые были бы выдвинуты в целях предотвращения войны. Всегда, когда Грей старался доказать искренность мирных намерений английской дипломатии, он ссылался на эти посреднические предложения. В мемуарах он посвящает целую главу своей «миротворческой деятельности». При этом основную причину всех неудач, которые он претерпел на тернистом пути «борьбы» за мир, Грей усматривал в саботаже мирных предложений со стороны Германии. В речи, обращенной к представителям иностранной прессы, произнесенной 23 декабря 1916 г., Грей заявил, что главная ответственность за срыв мирных предложений Англии падает на германское правительство»45. «Германское veto на конференцию лишило меня единственного эффективного инструмента, который я мог использовать в интересах мира»46, — писал Грей в апреле 1918 г. профессору Джильберту Мюррею. Отсюда вывод: если бы не злая воля кайзера, грубо растоптавшего ветку мира, протянутую ему английским министров иностранных дел, войны бы не было.

    Однако рассмотрим конкретно «мирные» предложения Грея. Первое из них было выдвинуто в письме к Бьюкенену от 20 июля 1914 г. В этом письме Грей высказал мнение, что было бы очень желательно, чтобы Австрия и Россия совместно обсудили положение, если оно осложнится, и просил Бьюкенена воздействовать в этом духе на русское правительство47. Подобное же предложение о непосредственном обмене мнений между Австрией и Сербией по поводу австро-сербского конфликта Грей передал непосредственно Бенкендорфу. Последний воспринял его чрезвычайно холодно, заявив, что «они (т. е. переговоры с Австрией — А. Г.) не имеют никаких шансов на успех»48. Мы уже выше говорили о том, что как в Берлине, так и в Петербурге считали наиболее эффективным непосредственное вмешательство Англии. В особенности большое значение придавалось английскому демаршу в Вене, где, по словам Сазонова, к голосу Англии «более всего склонны прислушиваться»49. Бенкендорф делал Грею неоднократные предложения в этом духе. Но Грей неизмейно старательно избегал непосредственного вмешательства Англии в европейские дела. В письме к Бьюкенену он сообщал последнему, что «передал мистеру де Трезу, который в конце этой недели направился в Белград в качестве нашего (т. е. английского. — А. Г.) посланника, что нам незачем становиться решительно на ту или другую сторону»50.

    В чем же крылся смысл этого английского дипломатического хода?; В душеспасительных советах, которые давались Австрии или России? Но ведь и без них нетрудно было догадаться, что существует теоретическая возможность переговоров между двумя странами. Но эта возможность была именно только теоретической, ибо австро-русские противоречия в условиях сложившейся тогда международной обстановки не могли быть разрешены локальным путем. Но если бы даже такая возможность и существовала, то она реализовалась бы и без всяких советов Англии, Во всяком случае поза постороннего наблюдателя, в коей Англия выступала с мирными предложениями, мало способствовала их проведению в жизнь.

    Следующая аналогичная «мирная» попытка Англии имела место уже после предъявления австрийского ультиматума Сербии. На этот раз Грей предложил посредничество между Австрией и Россией51 со стороны четырех держав — Германии и Италии от тройственного союза и-Англии и Франции — от тройственного согласия. Однако это предложение было обусловлено такой оговоркой, которая заранее обрекала его на полный провал. Выдвинув 24 июля план «посредничества четырех держав, Грей в тот же день телеграфировал английскому послу в Париже сэру Фрэнсису Берти о том, что, по его мнению (это мнение он довел до сведения французского посла в Лондоне Камбона), не следует что-либо предпринимать в Петербурге, пока не станет ясно, что столкновение между Австрией и Россией неизбежно. «Я думаю, — читаем мы в телеграмме Грея, — что если Австрия двинется на Сербию и Россия затем мобилизуется, для четырех держав возможно будет принудить Австрию остановить ее наступление. Россия тогда тоже остановится, пока будут действовать посредники»52. Другими словами, надо подождать, пока начнется война, и тогда спасать мир. Такая, с позволения сказать, логика показалась весьма странной даже Камбону, и он резонно возразил, что после того, как Австрия двинет свои войска на Сербию, будет уже поздно что-либо предпринять53. Этот английский метод «спасения мира», понятно, мог кончиться только провалом. Но такого результата, по всей видимости, только и добивалась английская дипломатия. Такова подоплека «миротворческой» миссии британского империализма.

    Наконец, последним выступлением Грея на арене «борьбы за мир» была та самая конференция послов, которая породила впоследствии столько толков о виновниках возникновения мировой войны. Историки англофильского направления всегда выдвигали это предложение Грея как неопровержимое доказательство английского миролюбия, придавая ему чрезвычайно преувеличенное значение, причем обычно ссылались на успешные результаты аналогичной конференции 1912/13 г., состоявшейся в Лондоне в связи с балканским кризисом. Делая это сравнение, обычно игнорировали глубокое отличие обстановки 1914 г. от обстановки конца 1912 г. Весьма интересно, что это различие было отмечено буржуазным историком Сиднеем Феем, который писал, что «в 1914 г. эти державы (речь идет об Англии, Франции, Германии и России. — Д. Г.) по разным причинам были более склонны к войне, чем в 1912 — 1913 гг.»54. Фей правильно усматривает в этом обстоятельстве серьезное препятствие для успешного исходя конференции. Решимость основных империалистических держав начать войну в 1914 г. предопределила с самого начала провал конференции.

    Предложение о созыве конференции послов четырех держав (Англии, Франции, России и Германии) было (передано 26 июля в Париж, Рим и Берлин. Целью конференции намечалось предотвращение дальнейшего осложнения кризиса. Соотношение сил на конференции складывалось явно не в пользу Германии, к ее отказ от переговоров уже в силу этого одного обстоятельства был по существу предрешен. Но это отнюдь не было решающим моментом в провале конференции. Идея последней была встречена с нескрываемым неудовольствием почти во всех странах. После предъявления ультиматума Сербии в атмосфере резкого обострения европейского кризиса и бряцания оружием идея конференции послов являлась столь же мало эффективным средством предотвращения войны, как и пресловутые германские планы «локализации» австро-сербского конфликта. Сами руководители британской дипломатии весьма трезво оценивали шансы этой конференции. Никольсон в письме к Грею признавался, что он оитает самые незначительные надежды на успех последней55. По словам Ллойд Джорджа, сам Грей защищал идею о созыве конференции без всякого убеждения и настойчивости. «Он отказался от нее, — читаем мы в мемуарах Ллойд Джорджа, — и отказался в сущности при первом возражении. Это была слабая и боязливая попытка выйти из положения. При первых же затруднениях эта попытка была оставлена Греем, пришедшим в состояние почти полного смятения»56. Неудивительно! Делая свои мирные предложения, Грей мог заранее быть уверен в их неминуемом провале. Да, впрочем, он и не был заинтересован в их успехе.

    Поразительно верную характеристику английской политики в этот период мы находим у Бенкендорфа, который писал, что Англия стремится «сохранять позицию, отвечающую, по ее мнению, роли миротворца»57. Слово «роль», понятно, употреблено Бенкендорфом далеко не случайно. Это была именно «роль», которую разыгрывала английская дипломатия, стараясь заранее сложить с себя ответственность за войну, которую она в сущности сама провоцировала.

    ***

    Накануне австро-сербской войны в политике английского правительства наметился значительный перелом. В глазах Лихновского картина начала все более и более проясняться. «Здесь все больше усиливается впечатление и я это ясно видел из разговоров с сэром Эдуардом Греем, — доносил он в Берлин 27 июля, — что весь сербский вопрос заостряет пробу сил между тройственным союзом и тройственным согласием. Если таким образом будет становиться все более ясным намерение Австрии использовать теперешний повод для того, чтобы сокрушить Сербию, как выразился Грей, то я не сомневаюсь, что Англия встанет на сторону Франции и России, чтобы показать, что она не намерена допустить морального, а тем более военного поражения своей группы»58. Этот перелом в настроении Лондона отметил и Бенкендорф, который в тот же день доносил Сазонову о том, что уверенность Берлина и Вены в нейтралитете Англии не имеет под собой более почвы59. 27 июля Англией были предприняты некоторые мероприятия по мобилизации флота. 28 июля газета «Morning Post» призывала к полной мобилизации, а передовая «Times» — прямо к войне60. Все эти факты оказались для Германии, видимо, полной неожиданностью. По свидетельству английского посла в Берлине Гошена, еще 29 июля канцлер Бетман-Гольвег продолжал «надеяться на то, что Англия останется нейтральной»61. Больше того, он выражал уверенность в том, что в ближайшем будущем «можно будет добиться соглашения между двумя странами»62. Надо подчеркнуть, что до 29 июля никаких официальных заявлений с Downing Street (улица в Лондоне, где находится министерство иностранных дел) о позиции Англии в случае войны не последовало. 28 июля Грей в беседе с Лихнобским ограничился замечанием о том, что угроза австро-русской войны затрагивает общие интересы. Замечание само по себе симптоматичное, но еще ни к чему не обязывающее. Утром 29 июля b Берлине было получено из Англии письмо Генриха, брата кайзера Вильгельма, который, передавая свой разговор с королем Георгом V, еще раз уверил германское правительство в английском нейтралитете63. Хотя этот разговор имел место 26 июля, но с этого дня, кроме сообщения Лихновского, никаких опровергающих известий из Лондона не поступало. Тревога же германского посла была слабо воспринята в Берлине, так как она слиткам уж противоречила той картине, которая сложилась у германских правящих кругов под влиянием английской политики надувательства.

    Только в середине дня 29 июля эта картина настолько прояснилась, что все иллюзии исчезли сразу. Телеграмма, полученная от Лихновского, сигнализировала о полном крушении всех расчетов на английский нейтралитет. Содержание беседы, имевшей место по этому поводу между Греем и Лихновским, мы узнаем одновременно из депеши Лихновского Ятову и телеграммы Грея на имя английского посла в Берлине — Гошена. Оба документа единодушно сообщают о том, что Грей просил Лихновского не обольщаться его дружеским тоном и понять, что Англия не останется в стороне от происходящего конфликта, а если придется вмешаться, то ее решение будет «таким же быстрым, как и решение других держав»64. Таким образом, германскому правительству было дано понять, что Англия намерена принять участие в войне и что ее выступление произойдет одновременно с выступлением «других держав», иными словами Франции и России. Последнее заявление окончательно разрушило надежды на более позднее вступление Англии в войну, надежды, которые питали некоторые политические руководители Германии.

    Резюмируя, можно сказать, что первое более или менее членораздельное разъяснение английской позиции последовало из Лондона только тогда, когда на австро-сербской границе уже заговорили пушки. Однако и тогда это «разъяснение» не было окончательным. 30 июля Лондон снова окутан туманом. Снова туда следуют со всех концов Европы тревожные телеграммы. Сэр Фрэнсис Берти сообщает из Парижа о том, что «во Франции ожидают от Англии более определенных заявлений»65. 31 июля Бенкендорф тревожно телеграфировал в Петербург, что сербское дело не имеет никакого значения в общественном мнении страны, что «Times» выступила со статьей, трактующей австро-сербский вопрос, как «специально славянский, что снова трудно определенно судить о позиции Англии»66. Это новое колебание в политике Англии пытались объяснить воздействием общественного мнения. Такое объяснение правильно лишь в том смысле, что это был новый дипломатический ход английского правительства, предпринятый в целях дальнейшего надувательства общественного мнения своей страны. Заявление Грея от 29 июля нам представляется таким же провокационным трюком, как и вся предыдущая его игра в нейтралитет. Надо было ускорить ход развертывающихся событий и в первую очередь оказать влияние на Россию, побудив ее к решительным действиям.

    29 и 30 июля в России была объявлена мобилизация, сначала частичная, а затем и всеобщая. Позиция, занятая Англией 29 июля, оказала, несомненно, серьезное влияние на решение России провести немедленную мобилизацию. Когда же военная машина в России заработала полным ходом, пути отступления оказались отрезанными. Война но существу началась. И Англии вновь представился удобный случай спекульнуть на позиции «невмешательства». Этот маневр дал возможность английской буржуазии представить впоследствии дело таким образом, что сам по себе факт европейской войны еще не означал участия в ней Англии и что только грубое нарушение бельгийского нейтралитета вынудило ее выступить. Следовательно, только «рыцарская верность» своим международным обязательствам и чувство долга перед малыми странами, свободе и независимости которых угрожала опасность, заставили правительство английских империалистов пролить кровь своего народа. Сколь малое значение на самом деле имел факт нарушения бельгийского нейтралитета для решения Англии вступить в войну, свидетельствует весьма любопытный разговор между Греем и Лихновским, имевший место 1 августа 1914 г.67. В этот день Грей заявил, что Англия ни в коем случае не потерпит нарушения бельгийского нейтралитета (говорилось это в полной уверенности, что нейтралитет будет нарушен, так как план Шлиффена с его главным ударом через Бельгию был известен союзникам заранее). Лихновекий тогда спросил: может ли рассчитывать Германия на нейтралитет Англии в случае соблюдения бельгийского нейтралитета? Грей наотрез отказался дать подобную гарантию. На вопрос Лихновского о том, каковы же вообще могут быть условия, на которых можно добиться от Англии нейтралитета, Грей ответил своей старой зловещей формулой: «Англия желает сохранить руки свободными». Иными словами, в данный момент нет такой цены, за которую Германия могла бы купить английский нейтралитет, ибо речь шла не о тех или иных отдельных кусках добычи, которые можно было бы мирно поделить, а о мировой гегемонии, о переделе мира путем войны. Именно к войне и стремилась английская буржуазия; вопрос же о» бельгийском нейтралитете служил лишь удобным поводом, чтобы крикнуть: «Держи вора!».

    «…Война ведется, — писал Ленин, — «тройственным» (и четверным) согласием не из-за Бельгии: это прекрасно известно, и лишь лицемеры скрывают это»68. И далее Владимир Ильич указывал на те грабительские интересы, которые руководили империалистами отдельных стран в этой захватнической войне. 4 августа 1914 г., т. е. в день объявления Англией войны Германии, Грей торжественно заявил Бенкендорфу: «В Англии мы верим в святость трактатов: если мы позволим нарушить хоть один, там, где может действовать наше оружие, все здание рухнет. Сегодня речь идет о Бельгии или Нидерландах, а за ними последуют другие — это возвращение к варварству»69. Англия, которая, как писал товарищ Сталин в статье «Заметки на современные темы», «всегда стояла и продолжает стоять в передовых рядах громителей освободительных движений человечества»70, выступила, таким образом, в роли «борца за свободу малых наций» и «борца за цивилизацию». Для этой метаморфозы немалую услугу оказал ей пресловутый бельгийский нейтралитет.

    (Политика английского империализма в период, «июльского кризиса» имела своей основной целью ускорить развязку войны, к которой) Англия готовилась десятилетиями и без которой она не могла отстоять своего мирового господства. Средством осуществления этой цели явилась провокационная политика «нейтралитета», которую Англия осуществляла на протяжении всего предвоенного кризиса. Эта политика преследовала две параллельно идущие цели: с одной стороны, во что бы то ни стало втянуть в конфликт Россию и Германию, временно оставаясь в тени, а с другой стороны, обмануть английское общественное мнение, создать иллюзию миролюбивых устремлений Англии и сплотить вокруг войны все партии и группировки, заставить народные массы служить своим военным империалистическим целям.

    Провоцируя войну, английский империализм стремился в первую очередь добиться военного столкновения между Россией и Германией. С помощью огромных людских резервов России, с минимальной затратой собственных сил, Англия стремилась «чужими руками» разгромить своего мирового соперника — Германию. Одновременно она рассчитывала на всемерное ослабление в этом столкновении России — своего соперника на Востоке. Коварные замыслы английской дипломатии увенчались успехом. Царское правительство, готовое устроить народное кровопускание, чтобы подавить революционное движение в стране, охотно пошло на удочку английской провокации. Дорого обошлось России это преступление, совершенное ее правящей буржуазно-помещичьей верхушкой в своих хищнических интересах и в угоду англо-французской буржуазии. Как и Германия, Россия оказалась наиболее пострадавшей от войны.

    Хитроумная механика английской дипломатии по разжиганию империалистической войны, сейчас до конца раскрытая и разоблаченная, бросает определенный свет на нынешнюю внешнюю политику британских правящих классов. Но времена изменились, и, надо сказать, не в пользу империалистической Англии. Когда через 25 лет после начала мировой войны 1914 — 1918 гг. английские империалисты решили вновь пустить в ход испытанное ими в свое время оружие военных провокаций, они потерпели жесточайшее поражение.

    Примечания:
    1. Бетман-Гольвег, Мысли о войне, М. — Л. 1925 г., стр. 1. []
    2. Treveiya H, G. М. Grey of Falladon. London — New-York, 1933, p. 227. []
    3. Архив полковника Хауза. Соцэкгиз, Москва, 1937 г., т. I, стр. 51. []
    4. Ллойд Джордж. Военные мемуары. Соцэкгиз. Москва, 1934 г., т. I, стр. 41. []
    5. Ленин. Соч., т. XIX, стр. 150 — 151. []
    6. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. I, стр. 41. []
    7. Там же, стр. 35. []
    8. Архив полковника Хауза, т. I, стр. 54. []
    9. Ленин, Соч., т. XIX, стр. 281. []
    10. Britisch Documents on the Orisrins of the War 1898 — 1914, Edited by Gooch and Temperley. London, 1926, v. XI, № 101. []
    11. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. I, стр. 63. []
    12. Die Deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch, Bd. I, s 41. Charlottenburg, 1919. []
    13. Britisch Documents on the Origins of the War, v. XI, p. 34. []
    14. См. Международные отношения в эпоху империализма. Соцэкгиз, М — Л 1934, серия Ш, т. IV, стр. 192. []
    15. Там же, стр. 193. []
    16. А. Ерусалимский. Англо-германские противоречия накануне войны 1914 — 18 г., «Большевик» № 15 за 1938 г., стр. 26. []
    17. Наибольшее значение имел конфликт в связи с горной персидской концессией, которую англичане хотели частично распространить на нейтральную зону, установленную соглашением 1907 г., конфликт в связи с требованием России персидского Азербайджана и конфликт по вопросу о сборе налогов в русской сфере влияния. См МОЭИ, т. IV. []
    18. Die Deutschen Dokumente, Bd I, s. 77. []
    19. МОЭИ, т. V, стр. 7. []
    20. Britisch. Documents, v. XI, № 56, pp. 44, 45. []
    21. Britisch Documents, v. XI, p. 45. []
    22. Следовательно, ложным является также и утверждение Тревелиана о том, что «никто не мог ожидать, чтобы Вена потребовала то, что она потребовала в пунктах 5 и 6».

      Эти пункты гласили:

      «5) Допустить сотрудничество в Сербии органов императорского и королевского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности Сербии;

      6) Произвести судебное следствие против участников заговора 28 июня, находящихся на Сербской территории, причем лица, командированные императорским и королевским правительством, могут принять участие в розысках, вызванных расследованием».См. Trevelyan. G. М. Grey of Falladon. []

    23. МОЭИ, т. V, стр. 7. []
    24. Там же, стр. 276. []
    25. Там же, стр. 65 — 66. []
    26. См. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. I. []
    27. Trevelyan. G. М.Grey of Falladon, p. 246. []
    28. Сидней Фей. Происхождение мировой войны, 1934 г. М. — Л., т. II, стр. 235. []
    29. Britisch Documents/v. XI, p. 77. []
    30. Britisch Documents, v. XI, p. 11. []
    31. Tам же, схр. 94. []
    32. Там же, стр. 34. []
    33. Там же, стр. 78. []
    34. МОЭИ, т. V, стр. 65. []
    35. Britisch Documents, v. XI, p. 94. []
    36. Tам же, стр. 202. []
    37. МОЭИ, т. V, стр. 71. []
    38. Там же, стр. 71. []
    39. 25 июля Грей писал Бьюкенену: «Я не вижу, чтобы наше общественное мнение было настроено в пользу нашего вступления в войну из-за сербской ссоры. Но если война станет фактом, мы можем быть втянуты в нее развитием других проблем». См. Britisch Documents, v. XI, р. 86. []
    40. МОЭИ, V, стр. 122. []
    41. Там же, стр. 123. []
    42. Twenty five years, London. 1926. v. И, p. 40 []
    43. Ллойд Джордж, например, утверждает, что вообще чуть ли не вся деятельность . министерства иностранных дел протекала в тайне от кабинета в целом. См, Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. I, cтр. 59 — 62. []
    44. Trevelyan. G. М. Grey of Falladon, p. 249. []
    45. Why Britain is in the war. A speech of Grey 23 October 1916. London, 1916. []
    46. Trevelyan. G. M. Grey of Falladon, p. 249. []
    47. Britisch Documents, v. XI, № 67. []
    48. Tам жe, стр. 79. []
    49. МОЭИ, т. V, стр. 66. []
    50. Britisch Documents, v. XI, № 79. []
    51. Это предложение Грей сформулировал 24 июля в беседе с французским послом в Лондоне Камбоном, а затем с Лихновским. []
    52. Britisch Documents, v. XI, p. 77. []
    53. Там же. []
    54. Сидней Фей.Возникновение мировой войны, т. II, стр. 243. []
    55. Britisch Documents, v. XI, p. 144. []
    56. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. I, стр. 68. []
    57. МОЭИ, т. V, стр. 71. []
    58. Die Deutschen Dokumente, Bd. I, s. 225. []
    59. МОЭИ, т. V, стр. 150. []
    60. МОЭИ., т. V, стр. 150. []
    61. Britisch Documents, v. XI, pp. 185, 186. []
    62. Tам же. []
    63. Георг V в разговоре с Генрихом сказал буквально следующее: «Мы попробуем сделать все, что можем, чтобы не быть вовлеченными в это и останемся нейтральными». См. Тарле «Европа в эпоху империализма», Москва, ,1928 г., стр. 271. []
    64. Britisch Documents, v. XI, p. 183 []
    65. Tам же, р. 202. []
    66. МОЭИ, т. V, стр. 295. []
    67. См. Тарле. Европа в эпоху империализма, Москва, 1939 г., стр 287. []
    68. Ленин. Соч., т. XVIII, сгр. 198. []
    69. М МОЭИ, т. V, стр. 408. []
    70. Сталин. Об оппозиции, стр. 610. []
    Вернуться к содержанию »

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован.

    CAPTCHA image
    *