" Нет ничего приятней, чем созерцать минувшее и сравнивать его с настоящим. Всякая черта прошедшего времени, всякий отголосок из этой бездны, в которую все стремится и из которой ничто не возвращается, для нас любопытны, поучительны и даже прекрасны. "
  • В.Г.Белинский
  • Алфавитный указатель авторов:   А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
    1 820 просмотров

    Царская армия накануне Октябрьской революции

    Развал царской армии не был явлением исключительно послереволюционного периода. Зачатки разложения армии и перехода части войск на сторону революции имели место еще задолго до буржуазно-демократической революции в феврале 1917 г. Известно, что уже в 1905 г. армия не осталась в стороне от бурных революционных событий, которые переживала вся страна.

    В царской армии солдатская масса, низшее и среднее офицерство тщательно оберегались от всякого соприкосновения с политикой. Малейшее проявление интереса к вопросам социально-политического порядка строго преследовалось. Но среди солдат и части офицерства издавна зародилось, росло и ширилось понимание того, что армия стоит не вне политики, а служит орудием в руках царизма для подавления угнетенных классов внутри страны и для осуществления империалистических стремлений правящей клики. Этому пониманию способствовали влияние общественно-политических событий, развертывающихся внутри страны, проникновение в армию революционных идей, несостоятельность царского правительства в вопросах обороны страны, классовые противоречия в недрах самой армии, палочная дисциплина и т. д.

    Одним из условий, обеспечивающих успех боевой службы армии, является взаимная выручка, взаимодействие и доверие друг к другу различных родов войск. Между тем в царской армии наблюдалась рознь, а подчас и прямая вражда между отдельными родами войск. Причиной этого служило главным образом различие в классовом составе офицерства. Большая часть офицерства — около 70 проц. — принадлежала к дворянскому сословию. Но и здесь имелась рознь между знатным титулованным) дворянством и крупными помещиками, служившими в гвардии и отчасти в армейской кавалерии, и обедневшим дворянством из мелкопоместных владельцев, из чиновников, служивших большей частью в армейской пехоте и в специальных войсках.

    Офицеры генерального штаба, как правило, составляли обособленную от войск касту. Высшее начальство, выходившее главным» образом из той же касты, редко снисходило до низов армии, не знало и не понимало этих низов. Наконец, высшие штабы и управления военного министерства также почти не знали жизни армии и не столько служили ей, сколько считали, что она должна служить им. Во время войны особенно ярко и резко проявляются не только все недостатки армии, но л пороки государственного строя.

    В первых же боевых столкновениях, еще в 1914 г., уже обнаружилась слабость боевой подготовки крупных соединений русской армии и неумелое руководство войсками со стороны старших начальников. Одновременно обнаружилась неподготовленность России к войне, в особенности . в отношении боевого снабжения. Все это подтвердило неспособность царского правительства организовать оборону страны и лживость заверений шпиона иностранных разведок военного министра Сухомлинова в том, что Россия готова к войне.

    Постепенно война вскрыла и другие язвы царского режима. В армии стали распространяться небезосновательные слухи, что многие так называемые «общественные деятели» из Государственной думы, земств, представители промышленности и помещичьей буржуазии, прикрываясь высокими лозунгами «спасения родины», усердно наживались на прибылях от военных заказов. Карьеризм, интриганство и личные шкурные интересы были отличительными свойствами высшего командования царской, армии. Для характеристики русского генералитета приведем следующую выдержку из письма главкома Северного фронта ген. Куропаткина к главкому Юго-западного фронта ген. Брусилову.

    «Вы только что назначены главнокомандующим, и вам» притом выпадает счастье в наступление не переходить, а следовательно и не рисковать вашей боевой репутацией, которая теперь стоит высоко. Что вам за охота подвергнуться неприятностям, вы можете быть смещены с должности и потерять тот военный ореол, который вам удалось заслужить в настоящее время. Я бы на вашем мосте всеми силами открещивался от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут».

    Не удивительно, что с такими генералами, как Ренненкампф, Эверт и другие, царская армия уже в первый период войны понесла ряд поражений. Неисчислимые кровавые потери, понесенные войсками, все больше раскрывали перед солдатами истинный смысл войны. Их недовольство переходило в глухое брожение, а потом и в активные выступления. Солдаты некоторых частей отказывались выполнять приказы, не шли в наступление; участились случаи расправы солдат с начальниками, отличавшимися жестокостью в обращении с подчиненными.

    Моральное и физическое переутомление рядового и низшего офицерского состава, их стремление к скорейшему окончанию войны становилось все более заметным! Сильно давал себя чувствовать и упадок дисциплины. Неимоверно росло дезертирство, солдаты добровольно сдавались в плен.

    В период 1915 — 1916 гг. уже около 2 млн, русских солдат находилось в плену у неприятеля, а 1,5 млн. солдат дезертировали. Эти цифры красноречиво говорят о степени разложения армии.

    За время мировой войны 1914 — 1918 гг. в армии произошла огромная смена людей. Развернувшись до 4,5 млн. человек после первой мобилизации в июле 1914 г., армия в течение первого же года потеряла около 3,5 млн., т. е. почти 78% своего состава. Между тем к весне 1916 г. в армии числилось около 6 млн. солдат и офицеров, т. е. она на 80% состояла из вновь призванных плохо обученных пополнений. Финляндский гвардейский полк, например, к осени 1916 г. получил уже 30-ю тысячу пополнений. В другом пехотном’ полку сменилось до 45 тыс. солдат. За первые полтора года войны армия потеряла до 45 тыс. офицеров из 55,5 тыс. человек, а в феврале 1916 г. в ее составе числилось до 127 тыс. офицеров, врачей и военных чиновников. Таким образом, на двадцатый месяц войны оставалось лишь 10% кадрового офицерства. В том же гвардейском финляндском полку к весне 1915 г. оставалось только 7 кадровых офицеров. Огромная убыль людей и вызванное ею обновление личного состава не могли не сказаться отрицательно на боеспособности армии. На смену выбывшим приходили сначала резервные- второочередные части, а затем основательно забывшие службу ополченцы или совершенно необученные ‘Пополнения из запасных частей. В переменном составе запасных батальонов обыкновенно числилось по нескольку тысяч солдат, и одному офицеру, чаще всего неопытному прапорщику, приходилось обучать в среднем по 1 тыс. человек. При таких условиях да еще при хроническом недостатке винтовок результаты обучения переменного состава получались чрезвычайно низкие.

    Призывы для пополнения самих запасных батальонов производились недостаточно продуманно. Командование не считалось ни с какими хозяйственными нуждами населения, с необходимостью сохранения рабочей силы на местах. Так, в 1916 г. набор был объявлен летом в самый разгар уборки. В то же время запасные батальоны были переполнены томящимися от безделья людьми. Действующая армия не испытывала тогда настоятельной нужды в пополнениях. Набор этот вызвал справедливое недовольство среди крестьян, и правительство вынуждено было отложить призыв до осени.

    В условиях все возраставшего недовольства солдатской массы особо благодатную почву находила революционная агитация большевиков. Их призывы к организации братания, к активным выступлениям против войны и самодержавия встречали самый широкий отклик среди солдат. В армии росло количество большевистских ячеек, шло массовое распространение листовок, призывавших к выступлениям против войны. Результаты развертываемой работы не замедлили оказаться. Так, 26 мая 1915 г. начальник штаба Юго-западного фронта сообщал, что «войсками активно воспринимается пропаганда против войны, призывы к свержению правительства, отобранию земли у помещиков и т. д. «Причем, — указывалось далее, — уже имели место случаи отказа идти на позиции, бросания оружия и патронов и массовой сдачи в плен».

    По словам ген. Деникина, «один видный социалист и деятель городского союза, побывав впервые в армии в начале 1916 г.,был крайне поражен, о какой свободой всюду, в воинских частях, на офицерских собраниях, в присутствии командиров, в штабах и т. д. говорят о негодности правительства, о придворной грязи».

    Ген. Алексеев под влиянием нарастающего недовольства существующим режимом несколько раз пытался представить царю доклад, освещающий создавшееся положение. Но. он неизменно встречал непроницаемый взгляд царя и сухой Ответ: «Я это знаю»1.

    В виде временной меры, обеспечивающей свободу в проведении боевых операций, Алексеев предлагал, между прочим, всю власть в глубоком» тылу сосредоточить в руках одного полномочного лица, ответственного только перед царем. Но эти начинания не встречали сочувствия в кругах царского правительства и Государственной думы. Со своей стороны командование фронтов и армий также пыталось изобретать всякие способы для оздоровления «духа войск». Главком» Юго-западного фронта указывал «на единственную радикальную меру борьбы с этими преступными веяниями — добиться возможно большего общения офицеров и вообще начальников всех степеней с нижними чинами»2. В приказе войскам 4-й армии от 18 апреля 1915 г. говорилось: «Текущая война резко подчеркнула давно известное значение духа войск, поэтому начальники всех степеней обязаны всемерно стремиться к поддерживанию бодрости духа, предприимчивости и известного повышенного настроения своих подчиненных. Все, что служит к поднятию душевного самочувствия, должно быть применяемо, то, что угнетает, должно быть изгнано и преследоваться». Тем же приказом начальствующим лицам предлагалось заботливое попечение о подчиненных, поддержание строгой дисциплины» и т. д. Вместе с тем приказ предлагал применение самых строгих мер для водворения порядка, избегая «ненавистного русскому человеку пиления и презрительного обращения». Рекомендовались беседы с солдатами их ближайших начальников, использование музыки и песенников при всякой к тому возможности и пр.

    Впоследствии царское правительство предпринимало ряд мер с целью остановить начавшийся развал армии. Войска, находившиеся в окопах, периодически сменялись и отводились на отдых, где проводилось их обучение совместно со вновь формирующимися войсковыми частями. Наиболее скомпрометировавшие себя генералы были удалены: военный министр Сухомлинов, обвинявшийся в ряде тяжких преступлений по обороне государства и в дальнейшем оказавшийся шпионом; командующий 1-й армией Ренненкампф, преступные действия которого явно внушали подозрение в измене; комендант крепости Гродно Григорьев, преданный суду по обвинению в измене, и некоторые другие. Были созданы верховная следственная комиссия для выяснения причин плохого снабжения армии, особое совещание по обороне государства, подготовительная и наблюдательная комиссии, междуведомственные совещания и всевозможные общественные организации. Наряду с шовинистической черносотенной пропагандой усилилась деятельность военных судов на фронте и в тылу.

    Но все эти меры ее дали тех результатов, которых ожидало правительство.

    Кровопролитные весенние операции 1916 г. (у оз. Нарочь и др.) закончились тяжелыми поражениями русской армии. Общее озлобление солдатской массы резко усиливалось. Этому способствовало безрассудное обращение с войсками, которые бросались не в бой, а на «убой» незадачливым командованием. Непрерывно росло недовольство и среди офицерства.

    Ярко описано настроение войск в письме наштаверха ген. Алексеева ко всем главнокомандующим» фронтами от 3 мая 1916 г. за № 2468. В этом документе приводится письмо начальника штаба 1-й стрелковой дивизии полковника Морозова, адресованное ген. Алексееву3. Это письмо звучит как страшный обвинительный акт против руководства царской армии; оно настолько любопытно, что мы приводим) его почти целиком, лишь с незначительными сокращениями.

    «Даже посторонним лицам уже бросается в глаза, — пишет Морозов, — что войскам нехватает той уверенности в своих начальниках, того обаяния личности вождей, на которых прежде всего зиждется духовная •мощь армии… Яд недоверия не только к умению, но и к добросовестности начальников настолько заразил армию, что лицу, хорошо знающему ея действительное настроение, трудно назвать даже три, четыре имени популярных и пользующихся доверием войск старших начальников… Одни начальники, по заявлению войск, до сих пор совершенно не показываются среди них. Другие, формально исполняя данные на этот счет свыше указания, бывают в частях, но исключительно с карательными и инспекторскими целями, неизменно сопровождая свои посещений выговорами, наказаниями, резким разделыванием подчиненных на месте и в приказах, отталкивая от себя офицеров и солдат…

    Даже командиры полков жалуются, что старшие начальники не удостаивают их ни вниманием, ни откровенной сердечной беседой. О младших чинах и говорить нечего… Еще громче и сильнее звучат тоже решительно, повсеместные жалобы, что старшие начальники не считаются с обстановкой современного боя, не входят в положение войск и потому, или возлагают на них задачи явно невыполнимые, или ставят части в явно невыгодные, сравнительно с противником, условия борьбы… В самых сильных и резких выражениях жалуется пехота, что ее систематически и безжалостно посылают на верный расстрел атаковать сильно укрепленные позиции с недостаточной артиллерийской подготовкой. Старшие начальники оставляют без внимания донесения самых испытанных командиров и упорно шлют пехоту на верную гибель, требуя для подтверждения донесения больших потерь, которых почти всегда можно было бы избежать при более сердечном отношении к войскам и доверии к людям испытанной опытности и доблести.

    В погоне за выигрышем пустого пространства начальники заставляют войска занимать самые невыгодные позиции, не позволяя иногда отнести окоп из болота на 300 — 400 шагов назад, а в маневренной войне в той же погоне за упорным удержанием нескольких верст изматывают в неравных боях передовые части, а затем по частям подходящие резервы вместо того, чтобы уступить пространство, спокойно сосредоточить войска, а затем нанести удар…

    Горькое чувство охватывает пехоту, когда после первой неудачной атаки ее посылают в новые и новые, также неподготовленные атаки, угрожая тягчайшими наказаниями и расстрелом с тыла. В обороне при явной невозможности держаться отдают пользующееся столь печальной в армии славой приказание «держаться во что бы то ни стало».

    Войска не страшатся гибели. Но войска не мирятся с ненужной гибелью своих братьев…

    Всю войну мог только восхищаться доблестью нашей пехоты тот, кто видел ее в самом; огне боя, а не составлял о ней мнения по тыловым беглецам. …С горечью занимается пехота невыгодными для себя сравнениями, указывая, что конницу отводят на отдых при мало-мальски заметном» утомлении лошадей, пехоту же оставляют в боевой линии при самых тяжелых нервных потрясениях. Уверяет пехота, что ее потери интересуют высшие штабы и начальников только с точки зрения уменьшения числа штыков и необходимости их пополнения, а мало кто отдает отчет в том, что главное зло всякой неудачной операции заключается в упадке духа войск, в падении их веры в начальников и в свои силы…

    Далеко от войск начальники, по уверению офицеров, совершенно не умеют разбираться ни в настроениях войск, ни в обстановке. …Младшие начальники, начиная с командиров полков, если и понимают обстановку боя, то или не могут, или не осмеливаются откровенно донести о ней старшему начальнику. По уверению войск, некоторые младшие начальники даже добиваются больших потерь, ибо у нас не установилось принципа, что большие потери, свидетельствуя положительно только о доблести войск, в то же время являются отрицательным показателем способностей и уменья их начальников. И когда после одинаково неудачной атаки представляется к награждению начальник, уложивший свою часть в безнадежной операции, и отрешается имевший мужество доносить о невыполнимости поставленной ему задачи, то толки войск о выгодности недостаточно бережливого отношения к человеческой крови приобретают особенно страстный характер. Пехота заявляет открыто и громко, что ее укладывают умышленно, при желании получить крест или чин, что на потерях пехоты в неподготовленных операциях начальники хотят создать себе репутацию лиц с железным характером…

    В своей среде, в обществе, в вагоне среди случайной публики, открыто и громко заявляют офицеры, что начальники не любят своих войск, не жалеют их, думают не о деле, а только о своей карьере, льготах, выгодах, собственной безопасности. Обвиняют начальников уже не только в неспособности, непродуманности операции, неумении, а много хуже всего этого, — в злой золе, недобросовестности, небрежности, преступности, отсутствии всякой заботливости о людской крови.

    Отказ солдат ехать на фронт

    Отказ солдат ехать на фронт

    Самое гнетущее впечатление производят на войска постоянные угрозы взысканиями, отрешением, преданием суду за неисполнение мельчайшего из требований начальства, противоречащего подчас уставу и практике боя, лишающего младшего даже прав, предоставленных ему высочайшей властью…

    Не может водить войска к победам» тот, в чье искусство, доблесть, доброжелательство не верят эти войска, к чьим приказаниям относятся они скептически. Горько ошибается и ныне тот, кто думает насильно, страхом наказания двигать войска в бой подобно машинам! Страх пули и снаряда всегда сильнее самой жестокой угрозы с тыла. Техника нынешняя ничего не изменила в этом» отношении».

    Главком Западного фронта ген. Эверт в ответном письме Алексееву от 9 мая4отрицал наличие угрожающих настроений в войсках, совершенно правдиво обрисованных Морозовым и признаваемых Алексеевым. «По исторически сложившимся условиям, — отвечает Эверт, — Россия поставлена в необходимость бороться с техникой врагов кровью своих сынов и при том кровью более обильной, чем когда либо…».

    И эту свою теорию вождения войск «на убой» Эверт, так же как и многие другие «руководители» армии, претворял в жизнь. Вот как характеризовал наступление армии Эверта в мартовской операции 1916 г. германский генерал Фалькенгайн: «…Атаки продолжались с исключительным упорством до начала апреля, но их можно было скорее назвать кровавыми жертвоприношениями, чем атаками. Колонны плохо обученных людей, наступающих в неповоротливых густых строях и предводимых столь же необученными офицерами, терпели страшный урон…»5.

    Подтверждением того, что Эверт не был одинок в своем суждении, могут служить приказы ген. Брусилова, который признавал, что необходимо «наступать густыми цепями, чтобы держать людей в руках, а за ними двигать поддержки и резервы в еще более густых строях (даже в колоннах), не боясь потерь».

    В большинстве случаев пехота шла в атаку в густых линейных строях и даже в колоннах без достаточной артиллерийской подготовки и поддержки. Высшее командование видело в этом проявление со стороны пехоты «бессознательной храбрости». В действительности же это было преступное невежество командования, пытавшегося пушечным мясом восполнить слабость технического оснащения царской армии.

    Созданные в августе 1915 г. в целях упорядочения снабжения армии особые совещания по обороне, продовольствию, перевозкам, топливу, металлам и пр. не оправдали возлагавшихся на них надежд. Снабжение армии не только не двинулось вперед, а во многих отношениях пошло еще хуже прежнего. Участники многочисленных совещаний по обороне наживались на военных поставках, не брезговали взятками. В июне 1916 г., когда на транспорте надвинулся кризис и ясно обозначился недостаток продовольствия, топлива, металлов и рабочих, а в связи с этим создалась серьезная угроза полного паралича русской военной промышленности, начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) Маниковский обратился по этому поводу в Ставку, к начальнику управления генерал-инспектора артиллерии (УНАРТ)6. В. своем письме Маниковский подчеркнул, что угрожающее положение, в каком тогда находилась Россия, является следствием полного развала государственной власти и экономической жизни страны. В заключение своего письма Маниковский советовал принять особые меры к установлению в тылу «объединенной твердой власти» взамен многочисленных безответственных совещаний, комиссий и общественных организаций, никем не объединяемых и вносивших лишь полное разложение в управление тылом. Письмо Маниковского послужило основным материалом для составления записки наштаверха Алексеева об учреждении в тылу должности верховного министра государственной обороны, представленной Николаю II в Ставке 15 (23) июня 1916 г.

    Записка Алексеева вызвала серьезные возражения в правительственных кругах. Возражал против проекта Алексеева председатель совета министров Штюрмер, усмотревший в нем угрозу самостоятельности гражданской власти. В частности Штюрмер опасался, что его власть, как председателя совета министров будет сведена на нет. Возражала и царица, которая после совещания со Штюрмером и Родзянко написала царю (тогда же, в июне), что учреждение должности верховного министра «поставило бы министров в нелепое положение» и что как она сама, так и «друг» Распутин опасаются осуществления этой меры ввиду прецедента с бывшим верховным главнокомандующим Николаем Николаевичем. Последний, захватывая все больше власти, стал, по мнению ее и Распутина, стремиться к свержению Николая II. Возражал также и председатель Государственной думы Родзянко, который предупредил царя, что если будет диктатор из числа Военных, то получится «неясное положение ввиду наличия верховного главнокомандующего» (т. е. самого царя); «если же будет назначено частное лицо из правящих классов, то пример Юан-Шикая в Китае, провозгласившего себя президентом Китайской республики, может показаться довольно соблазнительным для вновь испеченного диктатора». В конце концов особым указом Николая II диктаторские полномочия в глубоком тылу были возложены на председателя совета министров Штюрмера, что вполне отвечало намерениям царицы.

    Между тем на страну все ближе и ближе надвигалась катастрофа. Окончательно разваливался железнодорожный транспорт. Подвоз хлеба, добыча угля, топлива, металлов быстро сокращались. В октябре 1916 г. положение с артиллерийским снабжением армии стало критическим; на заводах разрастались забастовки; подача тяжелых снарядов уменьшилась ад 3 тыс. в день. Начальник ГАУ был вызван в Ставку для личного доклада царю. Николай II выслушал доклад Маниковского, по обыкновению обещал принять меры, но на деле, конечно, ничего не. сделал, да и не мог сделать. Окончательно расшатавшаяся государственная машина царской России неудержимо катилась к гибели.

    Во второй половине 1916 г. на фронте наступило затишье; противник почти не беспокоил своими атаками. Русские войска, просидевшие полгода в бездействии, отдохнули, несколько окрепли и, как казалось с внешней стороны, пришли в порядок. Но ненависть солдат к царскому правительству, к начальству, нежелание продолжать войну, затеянную в интересах империалистов, не только не ослабели, но в значительной степени усилились. К 1917 г. русская армия в основном представляла собой революционно настроенную массу, проникнутую стремлением обратить свое-оружие против вековых угнетателей, против правительства, приведшего страну к нищете и разорению.

    Эти все растущие накануне Февраля революционные настроения среди солдатских масс явились в огромной степени плодом и результатом подпольной работы, которую вели большевики в царской армии. «Они разъясняли массам солдат и матросов, кто виноват в неслыханных ужасах войны и страданиях народа, разъясняли, что революция — единственный выход для народа из империалистической бойни. Большевики создавали ячейки в армии и флоте, на фронте и в тыловых частях, распространяли листовки с призывом против войны.

    «В Кронштадте большевиками был создан «Главный коллектив кронштадтской военной организации», который находился в тесной связи с Петроградским комитетом партии. Была создана военная организация при Петроградском комитете партии для работы в гарнизоне. В августе 1916 г. начальник петроградской охранки доносил, что в «Кронштадтском коллективе дело поставлено очень серьезно, конспиративно, и участники — все молчаливые и осторожные люди. Коллектив этот имеет представителей и на берегу».

    Партия на фронте вела агитацию за братание между солдатами воюющих армий, подчеркивая, что враг — это мировая буржуазия и что войну окончить можно, только превратив войну империалистическую в войну гражданскую и направив оружие против своей собственной буржуазии и ее правительства. Все чаще повторялись случаи отказа отдельных войсковых частей итти в наступление. Такие факты имели место уже в 1915 году и особенно в 1916 году» (История ВКПб), краткий курс, стр. 165). Главнокомандующий армиями Северного фронта ген. Рузский в начале января 1917 г. дал следующую оценку подчиненных ему войск Рижского района: «Во время последних боев под Ригой имели место крайне прискорбные и нетерпимые в армии случаи уклонения и даже отказа нижних чинов некоторых полков идти в бой… Рига и Двинск — несчастье Северного фронта, особенно Рига. Это два распропагандированных гнезда».

    Брусилов со своей стороны подтвердил, что 7-й Сибирский корпус прибыл на Юго-западный фронт из рижского района «совершенно распропагандированным», люди отказались итти в атаку; были случаи возмущения, одного ротного командира подняли на штыки…»

    Будущие руководители и организаторы социалистической революции товарищи М. В. Фрунзе, Л. М. Каганович и многие другие вели еще в дофевральские дни подпольную большевистскую пропаганду в армии.

    Большевистские лозунги о братании, превращении войны империалистической в войну гражданскую сплачивали все больше и крепче массы солдат на борьбу с самодержавием! В сознании рабочего, крестьянина, одетого в солдатскую шинель, все яснее укреплялось мнение, что только путем революционного, насильственного свержения военно-феодального, буржуазно-помещичьего режима возможен выход из империалистической бойни.

    В результате в начале 1917 г. процесс развала русской армии принимал все более острый характер. И когда в революционном Петрограде массовые стачки рабочих, в частности стачка 9 января 1917 г., начали перерастать в политические демонстрации, годами накопившаяся среди солдат ненависть к царскому режиму открыто вылилась в присоединении солдатской массы к рабочим. В этот день на Выборгском шоссе солдаты участвовали в демонстрациях питерских рабочих. В феврале участие солдат в бурно нараставшем революционном движении выразилось уже в вооруженной помощи рабочим. Так, например, 26 февраля солдаты запасного батальона Павловского полка открыли огонь по отрядам городовых, напавших на демонстрантов. На следующий день все большие массы солдат Петроградского гарнизона стали переходить на сторону рабочих, и к вечеру уже более 60 тыс. солдат окончательно присоединились к восставшим пролетариям! «Быстрый переход войск на сторону рабочих решил судьбу царского самодержавия…

    Революция победила потому, что рабочий класс был застрельщиком революции и возглавлял движение миллионных масс крестьян, переодетых в солдатские шинели — «за мир, за хлеб, за свободу»7.

    После Февральской революции организации большевистской партии, работавшие раньше в тяжелейших условиях царского подполья, получили возможность развернуть открытую политическую и организационную работу. Расширились возможности этой работы и среди армии. Буржуазия принуждена была допустить официально существование солдатских комитетов, в которых влияние большевиков усиливалось с каждым днем. И в то время как меньшевики и эсеры все более переходили в лагерь контрреволюционной буржуазии, разоблачая себя в роли ее приспешников и лакеев, большевики выступали перед народными массами как единственная партия, верная делу рабочего класса, делу социализма, делу интернационализма. Авторитет большевиков, неустанно разоблачавших империалистический характер войны и призывавших к превращению этой войны в гражданскую, рос в солдатских массах. Одновременно влияние меньшевиков и эсеров падало.

    29 июня — 6 июля (16 — 23 июня) 1917 г. в Петербурге состоялась конференция фронтовых и тыловых организаций РСДРП. На конференции . присутствовало 107 делегатов, представлявших 26 тыс. членов партии, , входивших в армейские большевистские организации. В порядке дня конференции стояли такие вопросы, как мир и война, а также вопрос о наступлении.

    «Конференция считает нужным заявить, — говорилось в одной из принятых резолюций, — что призыв к наступлению для революционной социал-демократии мог бы быть приемлем! лишь тогда, когда власть перейдет в руки Советов рабочих и солдатских депутатов, и когда революционная демократия открыто и недвусмысленно обратилась бы с предложением мира ко воем воюющим странам!. Это предложение создало бы общее доверие рабочих всех воюющих стран друг к другу и повело бы неминуемо к восстанию пролетариата против всех империалистических правительств, которые противились бы такому миру.

    Только такое наступление стало бы прямой борьбой за мир и всеобщую свободу»8.

    На этой конференции с докладами по текущему моменту («Организация власти и Советы рабочих и солдатских депутатов»), а также по аграрному вопросу выступал В. И. Ленин. Товарищ Сталин, присутствовавший на конференции, выступил с докладом «Национальное движение и национальные полки».

    Чрезвычайно симптоматичен был быстрый рост числа большевиков и сочувствующих среди солдатской массы. Так, например, в армиях Западного фронта число членов РСДРП (большевиков) и сочувствующих 1 — 3 сентября 1917 г. составляло 3 651, на 15 — 18 сентября их насчитывалось уже 5 675, на 27 — 29 сентября — 17 124, а на 5 октября — 56 356. Какой скачок вверх! И это лучшее доказательство неизменно ширявшегося с приближением революции влияния большевиков. Чем ближе к великому Октябрю тем шире и активнее становилась политическая и организационная деятельность большевистских организаций в армии. Недовольство последней мероприятиями Временного правительства росло. События развертывались убыстренными темпами.

    ***

    Еще в марте 1917 г. военный министр Временного правительства. Е. Гучков сообщал наштаверху Алексееву о невозможности формирования в намеченные сроки артиллерийских и прочих частей, так как: 1) Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов… 2) Начавшееся разложение запасных частей внутренних округов прогрессирует… и запасные части не обладают необходимой моральной и боевой подготовкой… 3) Так же безнадежно стоит вопрос и о пополнении конского состава армии. Намеченные реквизиции лошадей в округах пришлось прервать… дабы не обострять настроение населения и не помешать своевременному обсеменению полей, тем более что сбор лошадей, при нынешнем транспорте и необеспеченности фуражем, привел бы их лишь к бесцельной гибели на сборных пунктах»9.

    Армия, как чуткий барометр соотношения классовых сил, стала весной 1917 г. «ратным полем, на котором» впервые пролетариат России после 1905 г. открыто вступил в борьбу с классами капиталистов и помещиков».

    Временное правительство пыталось «восстановить дисциплину» среди солдат, развернуло подготовку к наступлению на фронте. Этому усиленно помогли меньшевики и эсеры, под влиянием агитации которых многие солдаты еще возлагали надежды на Учредительное собрание. В то же время солдаты стали более требовательными, они добивались проведения в жизнь «Декларации прав солдата», участились столкновения их с офицерами! Солдатские комитеты, а не офицерство становились руководящим ядром армии. Временное правительство тщетно напрягало все силы, чтобы убедить солдатские массы в необходимости продолжать войну и привлечь на свою сторону армию.

    При разрешении вопроса о продолжении войны переходе в наступление русское главное командование проявило крайнюю нерешительность, граничащую с растерянностью. Ген. Алексеев, сообщивший Гучкову, что состояние армии «не обещает победы», через несколько дней — 30 марта (12 апреля) 1917 г. — писал ему же: «как ни тяжело наше положение, нам нужно начать весеннюю кампанию наступлением, что отвечает и настойчивым желаниям союзников»10.

    На совещании главнокомандующих 1 (14) мая 1917 г. в Ставке совершенно определенно выяснилось, что русская армия не желает продолжать войну и требует «мира во что бы то ни стало»11. На этом совещании ген. Брусилов указал, что «хотя он и убежден в могуществе России и ее армии, но должен сознаться, что в настоящее время наша армия — не армия, а просто толпы солдат, с одной стороны, и офицеры — с другой. Конечно, в будущем они сольются вместе, но пока между ними существует рознь, основанная на различном отношении к Совету Р. и С. депутатов»… «Солдаты ныне управляются лишь нравственным авторитетом Совета Р. и С. Д.; офицеры и начальники вообще для них не больше как буржуа, так как стоят за Временное правительство и против Совета»… «Ни главнокомандующие, ни командующие никакой силы больше иметь не могут».

    Ген. Драгомиров, подтвердив характеристику, данную Брусиловым политическому состоянию армии, добавил, что возникло еще «новое затруднение — рознь в офицерской среде, разделившейся на заискивающих у солдат и офицеров достойных». Таким образом, заявил в заключение генерал, «наступательной тенденции нет», хотя он «не теряет надежды на ее появление». Ген. Данилов указал, что Временное, правительство власти в армии не имеет, а начальники «имеют власть лишь постольку, поскольку они идут за комитетами».

    Выступивший на совещании главковерх Алексеев усиленно подчеркнул, что союзники настойчиво требуют наступления русской армии. По словам Алексеева, Россия «в их глазах теряет свой престиж»; итальянский представитель в штабе главковерха давал понять, что «союзникам» можно было бы сговориться с германцами на почве дележа русской территории». «Мы еще имеем месяц, — сказал в заключение Алексеев, — чтобы всеми мерами оздоровить армию».

    Совещание решило, что необходимо наступать, несмотря на то, что армия воевать не желает и на ожидаемое Алексеевым «оздоровление» рассчитывать нельзя.

    18 июня (1 июля) 1917 г. качалось наступление, при помощи которого. Временное правительство надеялось покончить с революционным движением в армии и в то же время продемонстрировать свою верность договорам с англо-французским империализмом. Стоявшая у власти буржуазия рассчитывала в случае успеха наступления разгромить Советы и обеспечить себе полноту власти. Если же наступление провалится, то тогда ответственность за его гибельные последствия можно будет возложить на. большевиков, которых буржуазия обвиняла в разложении армии.

    Несмотря на моральную подготовку армии при помощи «революционного экстаза» Керенского, на сосредоточение для атаки отборных ударных батальонов, даже на небывало могущественную артиллерийскую подготовку, вполне обеспечившую атаку пехоты, наступление русских войск после незначительных частных успехов провалилось. Уже к 30 июня (13 июля) прекратилось наступление всех трех армий Юго-западного фронта. Русские войска потеряли около 1 200 офицеров и 37 500 солдат, т. е. почти 14% всего личного состава. Задуманная командованием Юго-западного фронта новая наступательная операция даже не началась вследствие отказа войск занимать позиции. А 6 (19) июля последовал решительный удар со стороны немцев. Русские части самовольно отошли назад. Немцы устремились в открывшуюся брешь и быстро развили удар. Начался неудержимый беспорядочный отход русских на восток.

    Братание на фронте русских солдат с австрийцами

    Братание на фронте русских солдат с австрийцами

    Наступление Северного и Западного фронтов, начавшееся 8 — 10 (21 — 23) июля, также остановилось. На Северном фронте оказались относительно способными к наступлению лишь две дивизии из шести, причем одна из них, взявшая две линии неприятельских окопов, повернула затем обратно под влиянием панических криков в тылу.

    Другая дивизия, попав под артиллерийский огонь, открыла беспорядочную стрельбу по своим.

    Главнокомандующий Западным фронтом ген. Деникин следующим образом обрисовал наступление своих войск: «Вступив в командование фронтом, — заявил Деникин на совещании в Ставке 16 июля, — я застал войска его совершенно развалившимися. Дело объясняется просто: пока корпуса имели пассивные задачи, они не проявляли особенно крупных эксцессов, но когда был дан приказ о занятии исходного положения для наступления, тогда картина развала раскрывалась. До 10 дивизий не становились в исходное положение. Потребовалась огромная работа начальников всех степеней, комитетов, агитаторов. Так прошел почти месяц. Часть дивизий исполнила боевой приказ Особенно разложился 2-й Кавказский корпус и 169-я пехотная дивизия. Я решился на крайнюю меру: увести в тыл 2-й Кавказский корпус (без 51-й пехотной дивизии) и его и 169-ю пехотную дивизию расформировать, лишившись, таким образом, в самом начале операции без единого выстрела около 30 тыс. штыков. На корпусный участок кавказцев были двинуты 28-я и 29-я пехотные дивизии, считавшиеся наиболее надежными на воем фронте… И что же? 29-я дивизия, сделав большой переход к исходному пункту, на другой день почти вся (два с половиной полка) ушла обратно; 28-я дивизия развернула на позиции один полк, да и тот вынес безапелляционное постановление не наступать».

    Говоря далее о тех мерах, которые принимались с целью убедить или заставить солдат идти в наступление, Деникин ярко характеризует роль «главноуговаривающего» — военного министра и главковерха Керенского.

    «Приезжал и Верховный главнокомандующий и, после своих бесед с комитетами и выборными двух корпусов, — говорил Деникин, — вынес впечатление, что «солдаты хороши, а начальники испугались и растерялись»… Но г. Верховный главнокомандующий не знает, что митинг 1-го Сибирского корпуса, где его речь принималась наиболее восторженно, после его отъезда продолжался… Выступали новые ораторы, призывавшие не слушать «старого буржуа» (я извиняюсь, но это правда) и осыпавшие его площадной бранью. Их призывы также встречались громом аплодисментов.

    Обувь русского солдатаКомитеты, говорит Деникин, захватывают в свои руки все вопросы боевые, бытовые, административные. Все комитеты 169-й пехотной дивизии постановили выразить недоверие Временному правительству и считать наступление «изменой революции».

    Но особенно интересны для характеристики состояния армии описания боя отдельных частей, приведенные Деникиным.

    «Части 28-й пехотной дивизии подошли для занятия исходного положения лишь за 4 часа до атаки, — рассказывает Деникин, — причем из 109-го полка дошло лишь 2 1/2 роты с 4 пулеметами и 30 офицерами; 110-й полк дошел в половинном составе; два батальона 111-го полка, занявших щели, отказались от наступления; в 122-м полку солдаты целыми десятками уходили в тыл. Следовавший за передовыми полками 201-й Потийский полк, подойдя к первой линии наших окопов, отказался идти далее, и, таким образом, прорвавшиеся части не могли быть своевременно поддержаны. Части 29-й дивизии не успели своевременно занять исходное положение, так как солдаты вследствие изменившегося настроения неохотно шли вперед. За четверть часа до назначенного начала атаки правофланговый 114-й полк отказался наступать; пришлось двинуть на его место Эриванский полк из корпусного резерва. По невыясненным причинам 116-й и 113-й полки также своевременно не двинулись. Утечка солдат стала все возрастать и к наступлению темноты достигла огромных размеров. Солдаты толпами покидали окопы, бросая пулеметы, оружие и уходили в тыл».

    А вот оценка состояния 1-го Сибирского корпуса, сделанная его командиром:

    «Все данные для успешного выполнения наступательной операции были налицо: обстоятельно разработанный план, могущественная, хорошо работавшая артиллерия, погода, не позволяющая немцам использовать свое превосходство в авиационных средствах, перевес наш в силах, своевременно поданные резервы, обилие огнестрельных припасов, скажу еще, удачно выбранный участок для наступления, позволяющий укрыто и близко от окопов расположить большое количество артиллерии. Успех, крупный успех, был достигнут, да еще со сравнительно незначительными потерями о нашей стороны. Прорваны и заняты три линии укреплений; впереди оставались лишь отдельные оборонительные узлы и бой мог скоро принять полевой характер… Тотчас стали поступать ко мне тревожные заявления начальников боевых участков о массовом, толпами и целыми ротами, самовольном уходе солдат с неатакованной линии. Некоторые из них доносили, что в полках боевая линия занята лишь командиром полка со своим штабом и несколькими солдатами. Операция была окончательно и безнадежно сорвана. Я понял, что мы, начальники, бессильны изменить стихийную психологию солдатской массы…»

    Так закончилось это бесславное наступление. Деникин вынужден был признать, что этот крах свидетельствовал о полном развале армии. Не понимая подлинных причин этого развала и считая, что их следует искать в. неудачном военном законодательстве Временного правительства, Деникин, этот отъявленный враг русского народа, предлагал следующие меры для восстановления боеспособности войск: «Полная мощь Верховному Главнокомандующему, ответственному лишь перед Временным правительством!. Изъять политику из армии. Отменить «декларацию» в основной ее части12. Упразднить комиссаров и комитеты, постепенно изменяя функции последних. Вернуть власть начальников. Восстановить дисциплину и внешние формы порядка и приличия. Создать в резерве начальников отборные, законопослушные части трех родов оружия, как опору против военного бунта и ужасов предстоящей демобилизации. Ввести военно-революционные суды и смертную казнь для тыла — войск и гражданских лиц, совершающих тождественные преступления»13.

    Кровавая июльская катастрофа чрезвычайно усилила распад русской армии; массам были окончательно открыты глаза на то, что война продолжается ценою тяжких жертв во имя торжества капитализма. В конце июня и в июле 1917 г. В. И. Ленин писал, что наступление 18 июня (1 июля) «означало фактически возобновление грабительской войны в интересах капиталистов, вопреки воле громадного большинства трудящихся. Поэтому с наступлением неизбежно было связано, с одной стороны, гигантское усиление шовинизма и переход военной (а следовательно, и государственной) власти к военной шайке бонапартистов, а, с другой стороны, переход к насилию над массами, к преследованию интернационалистов, к отмене свободы агитации, к арестам и расстрелам тех, кто против войны… Озлобление масс, вследствие возобновившейся грабительской войны, естественно возросло еще быстрее и сильнее»14.

    Революционное возмущение рабочих и солдат после провала июльского наступления вылилось в массовые демонстрации, имевшие место в Петрограде в начале июля. Однако момент для выступления был избран неудачно. Демонстрации начались вопреки указаниям большевистской партии, Ленина и Сталина. Меньшевикам и эсерам, открыто переходившим в лагерь контрреволюции, удалось вместе с буржуазией и белогвардейцами подавить выступление рабочих и солдат и начать поход против большевиков. «Кончилось двоевластие. Кончилось в пользу буржуазии, ибо вся власть перешла в руки Временного правительства, а Советы с их эсеро-меньшевистским руководством превратились в придаток Временного правительства»15.

    Буржуазия перешла к открытой диктатуре контрреволюции. Требования, которые были выдвинуты в приведенном выше докладе Деникина и повторены затем Корниловым, начали претворяться в жизнь. Полевые суды и смертная казнь для солдат — таков метод, который избрала буржуазия для восстановления развалившейся царской армии. Открыто подготовлялся заговор генерала Корнилова, стремившегося разогнать Советы и установить военную диктатуру.

    Корнилов, несомненно, рассчитывал на поддержку армии. Между тем, по свидетельству бывшего казачьего генерала Краснова, когда в армии пошли слухи, что Корнилов требует восстановления дисциплины и власти начальников, полевых судов и смертной казни, его имя стало популярным лишь «в офицерской среде, ожидавшей от него чуда — спасения армии, победы и мира». Но для солдат Корнилов стал синонимом войны. «Корнилов хочет войны, — говорили солдаты, — а мы желаем мира». «Я мог усмирить солдатское море, — говорит далее Краснов, — не из Петрограда, а из Ставки, ставши верховным главнокомандующим и отдавши приказ о немедленном перемирии с немцами на каких угодно условиях. Только такая попытка могла привлечь на мою сторону солдатские массы»16.

    Выступление главковерха Корнилова началось по предварительной договоренности с Керенским, с согласия которого была двинута с фронта на Петроград так называемая «дикая» казачья дивизия. Предполагалось объявить 27 августа 1917 г. диктатуру триумвирата в лице Корнилова, Савинкова и Филоненко (комиссар Временного правительства на Северном фронте). В последний момент Керенский, как известно, порвал соглашение с Корниловым, объявив его изменником революции и врагом народа. Несмотря на это, 25 августа Корнилов двинул собранные им войска на Петроград. Но Петроград, на защиту которого партия большевиков сумела организовать многочисленные отряды рабочих и революционные части гарнизона, превратился в крепко обороняемую крепость. Большевистские агитаторы проникли и в казачьи части конного корпуса ген. Крымова, наступавшие на Петроград. Под влиянием этой агитации казаки отказались сражаться. Сам Крымов застрелился, а Корнилов, Деникин, Лукомский и некоторые другие генералы, сочувствовавшие корниловскому движению, были арестованы (впрочем, больше для вида), посажены в Быховскую тюрьму, откуда были освобождены Керенским и бежали на Дон.

    Корниловский мятеж ознаменовал окончательный развал старой русской армии, смерть которой наступила уже летом 1917 г. Армия перестала существовать. Вместо нее была неорганизованная масса, безудержно валившая с фронта по домам». Русский фронт номинально продолжал еще держаться, но для немцев он являлся лишь «обозначенным противником» и ее представлял никакой реальной противодействующей силы,

    ***

    Еще 23 июня (6 июля), как только Ставка получила первые донесения о поражении на фронте, главковерх Брусилов телеграфировал Керенскому, что «части отказываются занимать позиции и категорически высказываются против наступления… В некоторых полках открыто заявляют, что для них, кроме Ленина, нет других авторитетов».

    В донесениях комиссаров Временного правительства и во всей буржуазной прессе того времени вся ответственность за развал армии возлагалась на большевиков, которых изображали как «главных виновников всех поражений». Действительная же причина развала армии заключалась в общей разрухе страны. Ленин неоднократно подчеркивал, что эта разруха чрезвычайно ярко свидетельствовала о полном крушении буржуазно-помещичьего строя старой России и что обвинять в этой разрухе большевиков — значило принимать следствие за причину.

    «Все те клеветы, — говорил Ленин, — которые бросали на нас буржуазная печать и партии, им помогавшие или враждебные Советской власти, будто бы большевики разлагали войска — являются вздором»17. Таким же вздором являлось утверждение, что войсковые части, в которых большевистские организации имели особенно сильное влияние и вели за собой солдатскую массу, представляли наиболее яркую картину разложения.

    Эти провокационные вымыслы распространялись с той целью, чтобы облегчить поход контрреволюции против большевиков, вовлечь в эту борьбу солдатскую массу, подорвать растущее в армии коммунистическое влияние. Одновременно контрреволюция принимала различные меры борьбы с большевиками в армии. В Ставке был образован главный комитет союза офицеров, представлявший одну из крупных политических организаций контрреволюции.

    Главные усилия союза были обращены на борьбу с большевиками. Офицеров, близких к партии большевиков, — а такие были главным образом среди офицерства артиллерии и технических войск, — союз объявлял «врагами народа» и предателями.

    Осенью 1917 г., по мере нарастания революции и приближения к Октябрю, деятельность офицерского союза становилась все более активной. Руководимый ген. Алексеевым союз развернул работу по собиранию и переброске белогвардейцев в районы Дона и Кубани в распоряжение казачьего атамана Каледина; союз обратился к Временному правительству с просьбой помочь ему в «деятельной борьбе с большевизмом» и весьма энергично проводил работу среди военных училищ и школ прапорщиков18. Известно, что юнкера военных училищ выполняли в дни Октябрьской революции роль ударных отрядов для борьбы против диктатуры пролетариата.

    Обращаясь с предложением мира ко всем воюющим народам и их правительствам, рабоче-крестьянское правительство России заявило свою решимость подписать мир на условиях, равно справедливых для всех стран, считая «величайшим преступлением против человечества» продолжение войны ради того, чтобы «разделить между богатыми сильными нациями захваченные ими слабые народности»19.

    Во исполнение этого решения 7 (20) ноября 1917 г. последовал приказ Совета Народных Комиссаров за подписью В. И. Ленина верховному главнокомандующему о немедленной приостановке военных действий в целях открытия мирных переговоров.

    В то время пост верховного главнокомандующего занимал ген. Духонин. Как известно, в дни Октябрьского переворота верховным главнокомандующим был Керенский, который накануне победы советской власти издал приказ № 314, в котором, между прочим, говорилось: «Необходимо сохранить, во что бы то ни стало, боеспособность армии, поддерживать полный порядок, сохраняя армию от новых потрясений и не колебать взаимное полное доверие между начальниками и подчиненными». Это писалось в то время, когда старая русская армия не только совершенно утратила свою боеспособность, но находилась в состоянии полнейшего распада и когда ни о каком «взаимном доверии» между начальниками и подчиненными не могло быть и речи. «Приказываю, — писал Керенский далее, — всем начальникам и комиссарам во имя спасения Родины сохранить свои посты, как и я сохраняю свой пост верховного главнокомандующего».

    Но в действительности Керенский поста своего не сохранил. Приказ № 314 был отдан в Пскове, где Керенский ожидал ударные корпуса для наступления на Петроград против большевиков. Надежды Керенского оказались напрасными. Разложившаяся старая армия, охваченная стремлением к миру и демобилизации, отказалась драться. Только один генерал Краснов со слабыми остатками казачьих частей дошел с Керенским до Гатчины и, потерпев поражение близ Колпино, где его встретили матросы, рабочие-красногвардейцы и солдаты Петроградского гарнизона, принужден был заключить перемирие 1 (14) ноября. Во время перемирия казаки Краснова окончательно вышли из повиновения и решили арестовать находившегося с ними Керенского, но последнему при помощи ген. Краснова удалось бежать20.

    Приказ Совета Народных Комиссаров о прекращении военных действий в целях заключения перемирия, переданный по радио, получен был в Ставке (в Могилеве) ген. Духониным около 5 часов утра 8(21) ноября без номера и без даты, почему, как объяснила Ставка, ген. Духонин запросил помощника военного министра ген. Маниковского о необходимых гарантиях, подтверждающих подлинность телеграммы. Не получив от Духонина ответа до вечера 8(21) ноября, Совнарком уполномочил товарищей Ленина и Сталина запросить Духонина по прямому проводу о причинах промедления. Переговоры по прямому проводу велись в ночь на 9 (22) ноября с 2 до 4 часов. Духонин уклонялся от объяснений; но когда Духонину был отдан категорический приказ немедленно приступить к формальным переговорам о перемирии, он ответил отказом. Тогда Духонину было заявлено, что он отстраняется от должности за неповино вение, несущее «неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям». Председатель Совета Народных Комиссаров В. И. Ленин подписал 9 (22) ноября 1917 г. обращение, заканчивающееся следующим призывом к солдатам: «Солдаты! Дело «мира в ваших руках. Вы не дадите контрреволюционным генералам» сорвать великое дело мира, вы окружите их стражей, чтобы избежать «недостойных революционной армии самосудов и помешать этим генералам уклониться от ожидающего их суда. Вы сохраните строжайший революционный и военный порядок. Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем. Совет народных комиссаров дает вам право на это. О каждом шаге переговоров извещайте нас всеми способами. Подписать окончательный договор о перемирии вправе только Совет народных комиссаров»21.

    На заседании ВЦИК 10 (23) ноября Владимир Ильич, разоблачая пущенные контрреволюцией провокационные слухи о том, что якобы большевики предлагают сепаратное перемирие, говорил: «Это сплошная ложь. Мы предлагаем немедленно начать мирные переговоры и заключить перемирие со всеми странами без изъятия… Наша партия не заявляла никогда, что она может дать немедленный мир. Она говорила, что даст немедленное предложение мира и опубликует тайные договоры. И это сделано — борьба за мир начинается. Эта борьба будет трудной и упорной. Международный империализм мобилизует все свои силы против нас…»22.

    В дни Октябрьского переворота, как мы уже говорили, огромная русская армия не пожелала выделить ни одной части на помощь казакам. Краснова, двинутым Керенским» на Петроград. Армейские массы в целом были против Временного правительства и на стороне большевистской партии. При таких условиях Ставка, отбросив мысль об активной борьбе с большевиками, решила отстоять управление армией, дотянуть до Учредительного собрания, по возможности сохраняя военную организацию.

    Офицерские организации, уцелевшие в Ставке после Корнилова, относились в общем отрицательно к Ставке и к Духонину. Высшие руководители управлений Ставки желали твердой власти. Настроение войск, непосредственно охранявших Ставку, становилось все менее надежным; даже казаки и корниловские текинцы проявляли признаки брожения.

    Попытки Духонина не пропустить в Двинск главковерха, назначенного Совнаркомом, оказались безрезультатными. Надежды Ставки на то что немцы откажутся от переговоров с «узурпаторами власти», также не оправдались. Германское командование согласилось принять русских парламентеров в назначенный день при условии прекращения в этот день боевых действий на фронте. Новый главковерх снесся со Ставкой и потребовал от Станкевича передать Духонину приказ о прекращении перестрелки и всяких военных действий. Станкевич не только отказался передать приказ, указав, что армия еще не признает новой власти, но и предложил Духонину издать противоположный приказ. Однако Духонин этого не исполнил, считая, что такая мера приведет к нежелательным осложнениям в армии. По этому поводу Станкевич пишет: «смелый жест большевиков, их способность перешагнуть через колючие препятствия, четыре года, отделявшие Россию от соседних народов произвел громадное впечатление». Сторонники Временного правительства старались всех убедить, что большевики не могут дать мира измученной стране. «И тут, когда они приступили к действию, прервать их — значило бы оставить народ в убеждении, что большевикам мешают выполнить их программу, дать немедленно справедливый мир усталому народу. Станкевич и прочие сторонники Временного правительства рассчитывали на следующие два исхода: или немцы не захотят говорить с большевиками, или они предложат неприемлемые, явно гибельные для России условия мира. В обоих случаях русский народ увидит необходимость дальнейшей вооруженной борьбы. Признавая более целесообразным «проделать этот показательный для народа урок самим», Станкевич с согласия военных кругов Ставки и даже союзнических военных миссий предложил созвать в Могилеве съезд представителей всех партий, в том числе большевиков, для «всенародного, так сказать, разрешения вопроса о мире».

    Подобный запоздалый и совсем не «смелый жест» собравшихся в Ставке сторонников политики Керенского и К0 никого, конечно, не обманул бы. Но остатки Временного правительства и «Комитет спасения родины и революции» отнеслись к этой затее отрицательно. Ставка и собравшиеся в Могилеве соглашатели вынуждены были пассивно выжидать событий, считая положение свое в смысле защиты от большевиков сравнительно благополучным. Казалось, что сосредоточенные в районе Витебска самые надежные части армии — 35-я пехотная дивизия и, между Оршей и Могилевом, 1-я Финляндская стрелковая дивизия — не пропустят большевиков в Ставку.

    Но когда головной эшелон красных матросов беспрепятственно прошел Витебск и 17(30) ноября подошел к Орше, в Ставке получены были сведения о нежелании 35-й дивизии сопротивляться большевикам и о решении 1-й Финляндской дивизии оставаться нейтральной. Непосредственно охранявшие Ставку Георгиевский батальон, текинцы и даже ударники просили на них также не рассчитывать. У Станкевича возникла мысль переместить Ставку на Украину. Рада отказалась принять Ставку в Киев, но согласилась, чтобы она нашла себе пристанище где-нибудь в Черниговщине. Штаб Ставки еще 17(30) ноября пробовал грузиться для переезда, но возбужденные толпы солдат заставили от этого отказаться.

    Представители советской власти прибыли в Могилев днем 19 ноября (2 декабря) 1917 г. Накануне из Быховской тюрьмы бежал на Дон Корнилов со своими сторонниками. Бегство произошло при содействии Ставки, что послужило одной из причин самосуда над Духониным. По прибытии представителей Советов в Ставку Духонин был арестован и по дороге к прибывшему с представителями поезду был убит матросами. Через три дня после ликвидации Ставки Духонина, т. е. 22 ноября (5 декабря) . 1917 г., в Брест-Литовске было подписано соглашение о прекращении боевых действий до 4 (17) декабря.

    ***

    Боевые действия старой русской армии фактически были закончены еще рижской катастрофой. Старая армия перестала существовать. Остатки ее, охваченные волной стихийной демобилизации, безудержно устремились с фронта по домам, чтобы там победоносно закончить борьбу за мир, за хлеб и свободу. С крушением буржуазно-помещичьего строя рухнула и армия, созданная для захватнических целей и охраны привилегий господствующих классов царской России.

    Примечания:
    1. С. А. Алексеев. Февральская революция в описаниях белогвардейцев. Ген. А И. Деникин. Февральская революция и армия. []
    2. ЦВИА, д. № 1.7659, лл. 1279 — 1280. []
    3. ЦВИА, д. 444, лл. 125 — 132. []
    4. ЦВИА, д. № 444, лл. 176 — 179. []
    5. Фалькенгайн. Верховное командование, стр. 219. []
    6. ЦВИА, личный архив Барсукова. []
    7. История ВКП(б), краткий курс, стр. 169 — 170. []
    8. ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч, I, стр. 248. []
    9. ЦВИА, дело Ставки № 540.).

      Гучков при этом не договаривал, но Ставка знала, что продовольствия нехватало, что наступивший еще в 1916 г. кризис расшатанного народного хозяйства быстро углублялся, транспорт находился в состоянии почти полного паралича, заводы закрывались за недостатком рабочей силы.

      Ген. Алексеев, назначенный главковерхом, сообщал 22 марта 191/ г. военному министру Гучкову, что события последних дней резко изменили обстановку, что Балтийский флот небоеспособен, что разложение тыла идет быстрым темпом и волна разложения докатывается уже до окопов, что близок «час, когда отдельные части армии станут совершенно негодными к бою». «Упадок духа, замечаемый в офицерском составе, — писал далее Алексеев, — не обещает победы». И все же империалистические вожделения русской буржуазии и нажим союзников заставили Временное правительство продолжать войну.

      18 апреля (1 мая) 1917 г. была опубликована нота министра иностранных дел Милюкова, подтверждавшая верность Временного правительства союзным договорам. Наблюдавшийся в. первые дни после Февральской революции некоторый подъем в армии, ожидавшей мира, скоро прошел. Солдатам с каждым днем становилось все более ясным, что выход из войны возможен только путем, указываемым большевиками.

      На Всероссийской конференции РСДРП 7 — 12 мая 1917 г. была принята резолюция о войне. Резолюция говорила о том, что каждый день ведущейся войны «обогащает финансовую и промышленную буржуазию и разоряет и истощает силы пролетариата и крестьянства всех стран» и что в России «затягивание войны несет величайшую опасность завоеваниям революции». Признавая необходимость скорейшего окончания войны, конференция постановила: «Наша партия будет терпеливо, но. Настойчиво разъяснять народу ту истину, что войны ведутся правительствами, что войны всегда бывают связаны неразрывно с политикой определенных классов, что эту войну можно окончить демократическим миром только посредством перехода всей государственной власти, в руки класса пролетариев и полупролетариев, который действительно способен положить конец гнету капитала».

      В. И. Ленин приветствовал «братание» как «путь к миру», идущий не в союзе с капиталистами, а против них. «Ясно, — писал Владимир Ильич, — что этот путь развивает, укрепляет, упрочивает братское доверие между рабочими различных стран. Ясно, что этот путь начинает ломать проклятую дисциплину казармы-тюрьмы, дисциплину мертвого подчинения солдат «своим» офицерам и генералам, своим капиталистам (ибо офицеры и генералы большей частью либо принадлежат к классу капиталистов, либо отстаивают его интересы). Ясно, что братание есть революционная инициатива масс, есть пробуждение совести, ума, смелости угнетенных классов…» Ленин в то же время считал необходимым, чтобы братание «переходило к обсуждению ясной политической программы, к обсуждению вопроса, как кончить войну, как свергнуть иго капиталистов, начавших войну и затягивающих ее ныне» ((Ленин, Соч., т. XX, стр. 311 — 312. []

    10. Письмо 30 марта 1917 г. № 2639. Прилож. № 5 к труду А. М. Зайончковского «Кампания 1917 г.». В. Уч. арх., дело Ставки № 540. []
    11. Протокол совещания главнокомандующих 1 мая 1917 г. в Могилеве на Днепре. Прилож. № 6 к труду А. М. Зайончковского «Кампания 1917 г.». []
    12. Речь идет о «Декларации прав солдата». — Е. Б. []
    13. ЦАОР, ф. 440, д. № 25, 1917 г. []
    14. Ленин. Соч., т. XXI, стр. 75 — 76. []
    15. История ВКП(б), краткий курс, стр. 187 []
    16. Архив русской революции, издаваемый Гессеном, т. I. П. И. Краснов. На внутреннем фронте. []
    17. Ленин. Соч., т. XXII, стр. 280. []
    18. ЦВИА, д. № 2068, лл. 2 — 3. []
    19. Декрет о мире (принят на II съезде Советов 26 октября 1917 г.). Сборник указаний и распоряжений рабоче-крестьянского правительства, 1918 г. []
    20. Архив русской революции, т. I. П. Н. Краснов. На внутреннем фронте. []
    21. Ленин. Соч., т. XXII, стр. 73. Л. []
    22. Там же, стр. 74 — 75. []
    Вернуться к содержанию »

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован.

    CAPTCHA image
    *