" Нет ничего приятней, чем созерцать минувшее и сравнивать его с настоящим. Всякая черта прошедшего времени, всякий отголосок из этой бездны, в которую все стремится и из которой ничто не возвращается, для нас любопытны, поучительны и даже прекрасны. "
  • В.Г.Белинский
  • Алфавитный указатель авторов:   А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
    1 216 просмотров

    Восстания во французской армии в 1917 году

    Восстания во французской армии

    В течение двух месяцев перед началом мировой империалистической войны 1914 — 1918 гг. во Франции происходили массовые антивоенные демонстрации. Французские рабочие еще верили вождям социалистической партии и профсоюзов, надеялись, что в нужную минуту они призовут массы к действию и мощное пролетарское движение заставит правительство свернуть с пути войны. Но французские социалисты уже вели позорный торг с буржуазным» правительством, совершая подлейшее предательство трудящихся Франции. 1 августа во Франции была объявлена мобилизация. К 12 августа свыше 3 700 тыс. человек находились под ружьем. 4 августа — день торжества «священного единения». Все группы парламента, включая и социалистов, в торжественной обстановке одобряют послание Пуанкаре о войне. И уже в первой половине августа французские войска предпринимают наступление в Лотарингии, которое кончается провалом. Война, таким образом», стала жестокой реальностью.

    К концу октября 1914 г. линия Западного фронта простирается от Швейцарии до Северного моря. Вся северо-восточная часть Франции, ее наиболее развитые промышленные районы стали ареной непосредственных военных действий. Сотни тысяч жителей этих департаментов покидали свои жилища, имущество и бежали вглубь страны. Франция выдержала первый удар. Но это далось ей очень дорого. За этот период войны Франция потеряла до 500 тыс. человек (убитыми, ранеными и пленными). За первым серьезным поражением последовали новые. Каждая военная операция требовала огромных человеческих жертв, каждый новый месяц войны вызывал все большее истощение экономических ресурсов страны, все ощутительнее становилось бремя войны для французского народа. Из 1 359 тыс. убитых за время войны французских солдат больше одного миллиона человек пали жертвами до 1917 г. За первые два года Франция затратила на войну свыше 90 млрд. золотых франков. Потеря ряда промышленных департаментов, расстройство транспорта из-за военных перевозок, сокращение внешнего рынка, закрытие многих предприятий, финансовый кризис — все это быстро дезорганизовало экономику страны. Дороговизна жизни росла с каждым месяцем. Заработная плата резко сократилась. И если в первый год войны недовольство широких масс трудящихся в тылу и солдат на фронте под влиянием безработицы, суровых репрессий, военного режима и измены социалистических лидеров не проявлялось в такой же мере, как перед началом войны, то во второй половине 1915 г, под влиянием затянувшейся войны возмущение солдат и рабочих становилось все более открытым.

    Измученные фронтовой жизнью, французские солдаты проявляли все большее беспокойство о судьбе своих семей, подвергавшихся жесточайшей эксплуатации и влачивших полуголодное существование. Однако еще большее недовольство солдат вызывало положение на фронте. Неоднократные поражения, понесенные французской армией, жестокий режим, введенный в армии, недостаточное питание, ничтожное жалованье, которого нехватало даже на табак, — все это усиливало вначале разрозненные, но все нараставшие антивоенные настроения солдат. Уже в первом году войны правительственные круги были неприятно поражены несколькими случаями братания на франко-германском фронте. А накануне первой годовщины войны и сам Пуанкаре, объезжая фронт, слышал выкрикиваемый солдатами лозунг: «Да здравствует мир!»

    На первых порах недовольство в армии направлялось против плохого обслуживания в госпиталях, спекулятивной деятельности армейских интендантов, нерегулярности отпусков и особенно против жестоких расправ, чинимых над солдатами кадровым офицерством и военными судами. Значительная часть кадрового офицерства была далека от солдатских мacc, совершенно не считалась с их настроениями. Из этой офицерской среды комплектовались военные суды, выносившие смертные приговоры за малейшие проступки для устрашения остальной солдатской массы. О действиях военных судов говорит следующий случай. В марте 1915 г. после десятка безрезультатных атак 21-й роте 336-го полка было приказано вновь перейти в атаку. Солдаты отказались. Перед ними еще лежали трупы их товарищей. Атака была явно безнадежна. Тогда начальник 60-й дивизии приказал открыть артиллерийский огонь по своим окопам. Полковник Барибэ отказался стрелять по своим. На следующий день роту отвели в деревню Сюин, где 32 солдат и 4 капралов предали военному суду. Многие офицеры запаса пошли на заседание суда и доказывали, что приказ был невыполним. Командир батальона лично защищал осужденных. Но суд вынес приговор о расстреле, который и был приведен в исполнение на виду у всего полка. Из опасения бунта часть была заранее окружена кавалерией.

    1 января 1916 г. Пуанкаре в своем дневнике отмечает, что «дух солдат падает»1. В операции под Верденом, как отмечает тот же Пуанкаре, были случаи серьезных нарушений дисциплины, отказа выполнить приказы; командованию удалось перехватить письма солдат 258-го полка об их намерении сдаться в плен; имел место случай переговоров солдат 3-го полка с германскими солдатами2. К концу того же года французский президент уже вынужден был признать, что провозглашенное социал-предателями «священное единение» стало давать трещины. 6 ноября 1916 г. Пуанкаре пишет в своем дневнике «Всюду среди парижского населения и в палатах заметно тревожное настроение. Число пораженцев беспрестанно растет. Начинаются забастовки. В воздухе носятся подозрительные миазмы».

    Февральская буржуазно-демократическая революция в России вызвала еще большую тревогу господствующих классов Франции за судьбу войны. Под влиянием событий в России народное возмущение во Франции и, в частности, в армии начинает принимать все более революционный и массовый характер. И, наконец, последним толчком, вызвавшим небывалую волну народного движения и, массовых восстаний в армии, явилась крупная неудача на фронте в апреле 1917 г. — провал наступления генерала Нивеля. Эта операция нужна была французскому командованию для того, чтобы победами на фронте разрядить напряженную внутриполитическую обстановку, подавить нараставшее в стране революционное движение.

    ПРОВАЛ АПРЕЛЬСКОГО НАСТУПЛЕНИЯ

    После 16 апреля «у участников сражения осталось жуткое впечатление бойни, — читаем мы «признания» тогдашнего военного министра Пенлеве. — Ее особенность даже не в громадном количестве жертв, а в той молниеносной быстроте, с которой это произошло. Из всех войсковых частей, участвовавших в наступлении, несется сплошной крик негодования. Растет бурный поток обвинительных писем: они клеймят недостаточную подготовку наступления и пагубное легкомыслие, с которым бросили пехоту на невыполнимое дело. Гневом и возмущением дышат письма офицеров. Армия переживала кризис, она потеряла веру»3.

    Попытка прорыва германского фронта по «тщательно проверенным официальным данным», как пишет далее Пенлеве, обошлась в 28 — 29 тыс. убитых на поле сражения и около 90 тыс. раненых. В дальнейшем Пенлеве приводит цифру 61 тыс. убитых и 9 тыс. взятых в плен.

    План наступления был выработан генералом Нивелем, сменившим в декабре 1916 г. Жоффра на посту главнокомандующего. Он был принят на совещании военного совета под председательством Пуанкаре. Нивель уверял, что ему удастся одним молниеносным ударом «отбросить немцев за Рейн и открыть дорогу на Берлин». Ряд высших генералов — Петэн, Франше д’Эсперэ, Мишле — не разделяли оптимизма Нивеля и критиковали его план. Председатели палаты депутатов и сената Дешанель и Дюбо официально предупреждали Пуанкаре и премьера Рибо, что генералы, с которыми они беседовали на фронте, самым отрицательным образом высказывались о плане наступления. Но Нивель не слушал никаких аргументов. На военном совете он уверял, что победа обеспечена, линия Гинденбурга — мираж, Сен-Кантен будет взят в один день, прорыв между Суассоном и Реймсом не представит затруднений и все дело будет решено в 24 часа, самое большое — в 48 часов. В случае непринятия плана Нивель угрожал своей отставкой.

    План Нивеля стал заранее известен германцам. За три дня до начала наступления был убит сержант, при котором находился приказ, излагавший задачи 7-го, 32-го и 38-го корпусов. Сумка убитого попала в руки неприятеля.

    Командующий корпусом генерал Фонклер, ознакомившись с участком Лаон, предупреждал Нивеля, что атака на этом участке обречена на провал. Нивель после этого отстранил Фонклера.

    Атака началась 16 апреля в 6 часов утра между Реймсом и местечком Супир (на восток от Суассона). В наступлении участвовали четыре армии. «Не прошло и часа, — пишет Пенлеве, — как на плато Краонна и Воклерка наша пехота металась под перекрестным огнем бесчисленных пулеметов, скрытых в пещерах или бетонированных укрытиях. К концу дня мы продвинулись на 500 метров вместо 10 километров, предусмотренных планом наступления. Перед Бримюном на востоке и перед мельницей Лаффо на западе наше продвижение тоже было остановлено с большими потерями. Если со стороны Жювенкур нам удалось прорвать первую линию неприятеля, то его мощные контратаки, поддержанные тяжелой артиллерией (по всей вероятности эти батареи были усилены после налета на Сапиньель, когда в руки неприятеля попал наш план), уничтожали наши штурмовые колонны. Равнина Жювенкур превратилась в кладбище наших танков».

    В другой своей книге «Правда о наступлении 16 апреля 1917»4 тот же Пенлеве цитирует донесения армейских корпусов, дивизий, полков, а также походные дневники 5-й и 6-й армий. «Вое донесения, — пишет он, — сообщают в один голос: неприятельские укрепления не разрушены; прикрытия остались невредимыми; пулеметы в целости; неприятельская артиллерия не приведена к молчанию… На участке Воксайон — мельница Лаффо мы должны были по расписанию за полтора часа продвинуться на 2 500 метров. На южной половине этого участка наши штурмовые колонны были скошены в продолжение десяти минут; мы не продвинулись здесь н,и на шаг вперед. На северной половине мы продвинулись на 500 метров, но в ночной контратаке неприятель почти полностью отбросил нас назад». Армия Манжена была остановлена пулеметами на всем протяжении своего фронта. «Огневая завеса нашей артиллерии, которая должна была двигаться на расстоянии 70 метров впереди нашей пехоты и все сокрушать на своем пути, оказалась ‘настолько недействительной, что в ряде мест целые полки прошли сквозь нее, даже не заметив ее. В других местах наша артиллерия стреляла на целый километр дальше цели или же, напротив, убивала тех, которых она должна была защищать: между батареями и штурмовавшими частями не было действительной связи». Генерал Блондла в своем донесении лаконично замечает: «Расчет продвижения пехоты на 100 метров в три минуты оказался слишком преувеличенным». А между тем на таком продвижении «галопом» было построено все изумительно нелепое «расписание» наступления! К тому же солдатам приходилось итти в непролазной грязи. Погода была убийственная: дожди и снег. Особенно страдали сенегальские стрелки.

    На закрытом заседании парламента депутат Ибарнегарэ, участвовавший в наступлении в качестве лейтенанта, в страстной речи обрушился на генерала Нивеля. «Отступление Гинденбурга, — заявил он, — лишало нас преимущества внезапного нападения. Из трех секторов намеченного наступления оставалось только два, и германский фельдмаршал с самого начала апреля был в точности осведомлен о наших планах. Оставались только два сектора: один по Эне и другой (английский) на севере. Но Нивель этого не понял. Он сказал и даже написал, что, если бы в его власти было распоряжаться движением немецких армий, он не мог бы произвести более выгодной для нас операции. Он считал, что этот маневр освобождал две немецкие дивизии и восемнадцать наших. Он ошибался самым жестоким образом. Другая ошибка, самая серьезная из всех — выбор места атаки. Три ряда плоскогорий, расположенных параллельно одно за другим. Между этими тремя рядами — болота, долины. И всюду на скатах огромные пещеры (с пулеметными гнездами, с тысячами пулеметов). Располагая сведениями, полученными от пленных, съемками, сделанными с аэропланов, высшее командование должно было знать, что территория между Лаояом и Шмен-де-Дам была сильно укреплена. При таких условиях нападение на этот участок было явным безумием! Не прав ли я, что у главнокомандующего вскружилась голова, что этот человек посредственного ума и непомерного самомнения, невероятной милостью судьбы внезапно вознесенный на вершину, был опьянен полностью утратил чувство реального! Ведь он заявлял, что три сильно укрепленные и упорно защищаемые линии окопов могут быть взяты в течение восьми часов одним ударом!»5.

    Французские войска оказались в «мешке». Штурмующие колонны подверглись фланговому и продольному обстрелу из тысяч пулеметов. В походных дневниках армий всюду говорится о «разыгравшейся драме», о невозможности прорваться за «черту смерти, проведенную неприятельскими пулеметами».

    Через несколько дней 10-я армия вклинилась между 5-й и 4-й. Уже утром 17 апреля пришлось отказаться от мысли добиться прорыва на север. Армия Мазеля должна была продолжать прорыв па северо-восток между Реймсом и Краоном. Но уже вечером 18 апреля стала ясна невозможность этой операций, а 22 апреля Нивель окончательно отказался от попыток прорыва. Вместо продолжения общего наступления намечены были частичные операции четырех армий. Но и они тоже окончились в мае полным провалом.

    РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ В АРМИИ

    Если уже в 1916 г. Пуанкаре отмечал рост «пораженческих настроений» в стране, то провал наступления Нивеля должен был подлить масла в огонь. В Париже уже 17 апреля шли слухи о 120 тыс. раненых (эта цифра приводилась в статье «Тан», но была вычеркнута цензурой), о паническом бегстве солдат. Общественное мнение было возбуждено до крайней степени. Армия в один голос требовала предания суду виновников бойни: генералов Нивеля, Манжена, Мазеля, Мишле. Но лишь в середине мая парламенту удалось добиться согласия правительства на отставку Нивеля. Пуанкаре сопротивлялся этому из соображений «престижа». Главнокомандующим назначен был генерал Петэн, начальником генерального штаба — Фош. Парламент требовал наказания виновных генералов. Но правительство ограничилось тем, что поручило трем генералам — Брюжеру, Фошу и Гуро — «следствие» над тремя другими генералами: Нивелем, Мазелем и Мишле. Брюжер заранее поставил условием, что его комиссия будет только комиссией для «изучения вопроса» и не будет решать вопрос о наказаниях. В солдатской массе раздавался сплошной крик возмущения.

    «Когда после провала прорыва были возвещены новые операции, — пишет Пенлеве, — упадок духа в войсках тотчас же стал переходить в недоверие и негодование. 3 мая во 2-й пехотной дивизии колониальных войск были замечены признаки коллективного неповиновения. Оно было без труда подавлено. Однако глухое возбуждение продолжало расти среди солдат как в пострадавших частях, которых после урезанного отдыха снова посылали на линию огня, так и в свежих дивизиях, которые при приближении к линии огня слышали потрясающие рассказы сменяемых ими товарищей. За первую половину мая в солдатских письмах все чаще слышатся угрозы неповиновения: «Мы останемся в окопах, но не пойдем больше в атаку!», «Мы не желаем больше погибать у проволочных заграждений неприятеля!», «Бессмысленно итти против оставшихся в целости пулеметов!». 15 мая, в тот самый день, когда я подписал назначение Фоша и Петэна, ставка главнокомандующего впервые с тревогой известила меня о растущем волнении в армии. 20 мая вспыхнули первые серьезные бунты. Они следовали потом один за другим в течение трех недель то в одном полку, то в другом, без какой-либо связи между собой, но в силу обстоятельств всегда одинаковых».

    Пенлеве склонен приписать «бунты» в армии исключительно «впечатлению» от провала наступления Нивеля. Но, как ни важна была роль этого наступления, как последней капли, переполнившей чашу солдатского терпения, нельзя из-за деревьев не видеть леса. Главной причиной восстаний в армии было растущее возмущение империалистической войной всего трудящегося населения Франции. Это возмущение носило революционный характер и толкало солдатскую массу на активные выступления против войны.

    Исключительно ярко характеризуют положение в армии ряд записей, которые сделал в своем дневнике Пуанкаре. Приведем некоторые из них. 29 мая: «Полковник Эрбильон (он был прикомандирован главной квартирой для связи с президентом. — Ф. К.) сообщает мне, что имеются симптомы упадка дисциплины в армии. Дух армии падает. 1917 г. уже омрачается». «Эрбильон снова обращает мое внимание на то, что у чащаются случаи нарушения дисциплины в армии. На этих днях в Дорман солдаты кричали: «Да здравствует революция!», «Долой войну!». Одна рота отказалась выйти из окопов».

    30 мая: «Генерал Франте д’Эспере доносит главнокомандующему, что в последний момент в результате тайного сговора между солдатами два пехотных полка — 36-й и 129-й — решили «пойти на Париж». Приняты меры, чтобы их разогнать. Подтверждается, что в Дорман солдаты кричали: «Долой войну!», «Да здравствует русская революция!». На вокзалах раздаются пацифистские брошюры. Все это никак не производит впечатления стихийного движения. Однако в настоящий момент дурное семя произрастает лучше, чем хорошее».

    31 мая: «В военном комитете Петэн зачитал два рапорта о бунтах в 36-м и 129-м пехотных полках. Солдаты сохраняли уважение к своему начальству, но между собой решили захватить поезда, отправиться в Париж и послать делегацию в палату с требованием немедленного заключения мира. Среди солдат циркулировали упорные слухи, что в Париже аннамиты стреляли во французские войска. Такие ложные слухи распространяются с большой быстротой. До сих пор не удалось открыть их источника».

    2 июня: «Полковник Эрбильон сообщил мне о новых случаях бунтов, на этот раз в 21-м корпусе. Солдаты отказываются итти в окопы. Всюду порядок под угрозой. Лихорадка ширится».

    3 июня: «Новые тягостные инциденты на фронте. Полковник Фурнье (осуществлявший связь между главной квартирой и президентом. — Ф. К.) известил меня, что одна дивизия 21-го корпуса обсуждала вопрос, какой линии ей держаться, когда будет дан приказ идти в окопы и возобновить наступление: соглашаться ли на это? Она решила пойти в окопы, но не переходить от обороны к наступлению. Другая дивизия, из 7-го корпуса отказалась идти в окопы. Генерал Петэн разыскивает зачинщиков, считает, что они связаны с Всеобщей конфедерацией труда; он отказывается от командования, если не будут приняты меры против пацифистской пропаганды».

    11 июня: «На заседании военного комитета Петэн снова сделал сообщение о состоянии армии. Пять корпусов почти целиком заражены. «Болезнь серьезна, — заявил генерал, — но не неизлечима; через несколько недель я надеюсь справиться с ней, однако необходимо применить устрашающие меры ко всем взбунтовавшимся полкам и отказаться от помилования во всех случаях коллективного отказа в повиновении, а также в случаях сговора об оставлении своего поста».

    22 июня: «Судя по записке главной ставки, переданной мне Фурнье, не видно, чтоб в армии окончательно установилось спокойствие. Манифестации происходят реже. Но общее впечатление, что огонь тлеет под пеплом».

    26 июня: «Фурнье сообщает, что еще один полк прошел через Шалон с революционными криками и возгласами: «Да здравствует мир!». Значит, зло еще не изжито. Предстоит пять новых казней, так как, увы, прошения о помиловании были отклонены по настоятельному требованию генерала Петэна и согласно с решениями военного министра и министра юстиции».

    28 июня: «Перед заседанием военного комитета Рибо сообщил мне о прискорбном поведении 298-го полка в Сульи (генерал Гильома). В четырех ротах множество солдат подали своим капитанам коллективные письма с подписями; они заявляют, что не пойдут больше в окопы, и требуют немедленного заключения почетного мира».

    29 июня: «Совет министров. Пенлеве информирует правительство, что в полку, подписавшем в Сульи петиции о мире, арестовано одиннадцать человек и что полк отправлен на фронт. Пока полк двигается без протестов, но он не вступил еще в опасную зону».

    Таковы скупые, лаконические записи Пуанкаре6. Матерый империалист, надо полагать, знал гораздо больше о «бунтах» в армии, но остерегался оглашать это даже после войны. Во всяком случае и эти записи достаточно характерны.

    В июне 1917 г., по неполным данным, революционным движением в армии были охвачены 75 пехотных полков, 23 стрелковых батальона и 12 артиллерийских полков7. В закрытом заседании парламента 29 июня 1917 г. депутат Брак заявил: «Несколько дней между Суассоном и Парижем была только одна надежная дивизия». Военный министр Поль Пенлеве говорит о двух «надежных» дивизиях. «В этот момент, — пишет он в своих воспоминаниях, — между Суассоном и Парижем были только две дивизии, на которые можно было полностью положиться. Если бы немцы перешли в этот момент в решительное наступление, положение могло бы стать критическим».

    «3 июня, — говорит далее Пенлеве, — генерал Местр, командовавший 6-й армией после ухода генерала Манжена, потребовал отсрочки предполагаемой операции (наступления на Шмен-де-Дам. — Ф. К.) до июля, учитывая царящее в этой армии настроение и разложение некоторых полков». В соответствии с этим требованием генерала Местра и по соглашению с маршалом Хейгом генерал Петэн приказал 4 июня отложить операции, порученные 6-й армии. «Генерал Петэн, — продолжает Пенлеве, — сказал мне потом, что он переживал тяжелые, тревожные часы в феврале и марте 1916 г. под Верденом, но все это не могло сравниться с теми часами (в 1917 г.), когда он чувствовал, что вверенная ему сила Франции зашаталась и грозит сломиться». По соглашению с английским правительством британские войска заняли тот участок французского фронта, где революционное движение было сильнее всего. Это дало возможность французскому правительству увести восставшие войска в тыл для расправы и реорганизации.

    В начале мая солдатские выступления были еще разрозненными. Но в середине мая восстали уже целые части: 128-й, 46-й и другие пехотные полки. В конце мая выступают сплоченно и совместно по нескольку полков сразу: 129-й и 36-й (записи Пуанкаре от 30 и 31 мая). Тогда же на Балканском фронте, в Македонии восстали одновременно 242-й, 260-й и 317-й полки. В конце мая — начале июня целые дивизии (из 21-го и 7-го корпусов) провели митинги: одна решила не переходить в наступление, другая — совсем не идти в окопы (запись Пуанкаре от 3 июня). 29 мая восстал 3-й армейский корпус. Об этом сообщалось в закрытом заседании парламента 29 июня. Депутат Пьер Лаваль зачитал тогда документ, обсуждавшийся накануне в совете министров. В документе говорилось: «Один армейский корпус отказался пойти в окопы. Ни уговоры, ни слезы полковника и командующего 3-м корпусом генерала Лебрена, ничто не могло заставить солдат подчиниться приказам» В первых числах июня восстало уже несколько корпусов. «На участке фронта, который мы посетили, — рассказывал депутат Жобер на закрытом заседании парламента 29 июня, — восстали четыре армейских корпуса.

    Все эти цифры и факты показывают, что движение в армии было достаточно грозным и никак не походило на «мелкие пожары», как старался представить дело Пенлеве. В ряде частей были созданы солдатские организации, своеобразные нелегальные солдатские комитеты. Недаром Пуанкаре вынужден был заявить в своем дневнике, что «все это совсем не производит впечатления стихийного движения».

    Как происходили восстания?

    «В Суассоне, — сообщал в закрытом заседании парламента 29 июня депутат Жобер, — мятежники стреляли из пулеметов. Но в других местах они стреляли холостыми снарядами или в воздух». В Миеси-о-Буа восстало 700 человек 298-го пехотного полка. Они окопались, организовали правильную караульную службу, выставили пулеметы, выбрали начальников из своей среды. «У них были свои начальники, как в России, — заявил Жоберу и парламентской комиссии один из опрошенных офицеров. — Они сдались лишь побежденные голодом». Пять дней восставшие солдаты оставались без продовольствия. Командир 310-го пехотного полка в своем рапорте от 2 июня доносил: «Полк получил приказ оставить лагерь в Кеврэ и отправиться в Бюси-де-Лон. Офицеры тотчас же почувствовали очень тревожное настроение среди солдат. Накануне соседние части показали им позорный пример: 30 мая через лагерь прошел пехотный полк, размахивая с грузовиков красными флагами и громко распевая Интернационал. Офицеры пели вместе с солдатами и призывали к восстанию, Утром 2 июня полк направился в Виллер-Коттере и объявил, что идет на Париж. Другие полки поджидали его в Компьенском лесу»8.

    Главнокомандующий Петэн представил правительству следующую сводку: «4 мая. На местах расквартирования войск всюду разбросаны листовки с призывами: «Долой войну!», «Смерть виновникам бойни!» Солдаты заявляют во всеуслышание, что не желают воевать. 19 мая. Батальон, который должен был придти на смену, разбрелся по лесу. 20 мая. Дивизионный резерв, назначенный для усиления полка, ходит по улицам с пением Интернационала, произвел обыск в доме командира резерва и отправил делегацию из трех человек с жалобами и требованиями. 26 мая. Солдаты четырех батальонов, которым предстояло вернуться на передовые позиции, устроили митинг в месте расположения штаба дивизии. Все усилия полковника и офицеров добиться роспуска собрания тщетны. 27 мая. В районе Фер-ан-Тарденуа предстояло погрузить батальон на грузовики и доставить его на позиции. Коноводы бегают по лагерю, кричат, стреляют из ружей, мешают погрузке. На заре бунтовщики бегут на вокзал, чтобы штурмом занять поезда. Сильный отряд жандармов оказывает им противодействие. 29 мая. Полки, которым предстоит отправиться на позиции, устраивают манифестации, шествия, поют Интернационал и кричат: «Мы не пойдем!» 29 мая. На участке Суассон собираются полки, чтобы двинуться на Париж». Несколько частей действительно отправились походом на Париж, но им не удалось дойти до него. Однако один полк в полном боевом вооружении приблизился к Парижу и только после ожесточенного боя с кавалерией, продолжавшегося всю ночь, вынужден был отступить.

    Красочное описание восстания в 46-м полку дает участник событий, бывший солдат 3-й роты 1-го батальона. «В конце мая — начале июня наш полк, — пишет он, — должен был выступить на Жювенкур. Мы решили не идти, будь что будет. Мы укрылись в соседнем леску. Некоторые из нас взяли с собой оружие, но после состоявшейся дискуссии принято было мнение тех, кто был красноречивее и сумел убедить солдат, Ружья, ручные гранаты, скорострельные винтовки были отнесены в бараки. Я потом думал, а теперь почти уверен, что люди, убеждавшие нас не брать с собой оружия, были провокаторами, одетыми в солдатские мундиры. Лиц их не было видно. Дело было ночью; к тому же, нельзя было знать всех в лицо в батальоне. Ночь близится к концу. Офицеры бродят вокруг нас, зовут нас вернуться. Мы отвечаем криками: «Долой войну!» Поем «Стачку матерей» и «Интернационал». Рассвело. Лесок окружила кавалерия и, как нам говорили, также сенегальские стрелки, которых мы не могли видеть»9.

    Приводим рассказ другого солдата: «Атаки 9 мая 1917 г. ‘Превратились в’ ужаснейшую бойню. В 59-м полку солдаты стреляли в своих офицеров. Полк, от которого уцелели только жалкие остатки, теперь на отдыхе в подвалах Арраса. Восстание ширится. Солдаты заявляют офицерам: «Мы не пойдем в атаку. Долой войну!» 59-й и 88-й полки заняли окопы в Рокленкур. После непродолжительной артиллерийской подготовки, которая не уничтожила проволочных заграждений, отдается приказ идти в атаку. Никто не двигается. В окопах передают из уст в уста лозунг: «59-й полк не пойдет в атаку! 88-й полк не пойдет в атаку!» Лейтенант моей роты угрожает револьвером молодым рекрутам призыва 1917 г. Тогда один старый солдат приставляет свой штык к груди офицера. Несколько напуганных рекрутов вышли из окопов. Почти все они были убиты наповал. Штурм не состоялся. Через некоторое время 88-й полк был расформирован»10.

    «Я состоял в 137-й батарее и находился на отдыхе в Серш близ Суассона, — пишет другой участник событий. — В армии царил большой беспорядок. Мы отказались пойти в окопы в Серии (на Эне). Помнится, я видел, как прошел 132-й пехотный полк в полном беспорядке; 136-й полк восстал с оружием в руках и окопался на высотах Гари. Это восстание было подавлено кавалерией. Мы ожидали распоряжений вождей. Мы были революционной армией, готовой идти на Париж. Сколько товарищей заплатило своей жизнью за подлость «социалистических» вождей того времени!»11.

    «Нас, — пишет один из матросов броненосца «Дантон», потопленного подводной лодкой в Средиземном море, — посадили на «Мариенбад», — корабль, отнятый у австрийцев. Был подписан приказ о назначении нас в эскадру. Мы в полном составе направляемся к капитанскому мостику, откуда виден адмиральский корабль — крейсер «Жюль Ферри», отшвартовавшийся впереди нас. В безмолвной ночной тишине раздаются крики: «Долой войну!». Плывут мощные звуки «Интернационала». Проснулись экипажи других судов. На берегу перед нами (это было в Сидн-Абдалла в Тунисе) группы матросов. Мы хозяева корабля. Ни один офицер, ни один унтер не показывается, они прячутся, как крысы. Чтобы избежать всяких неожиданностей, мы поднимаем трап. Адмирал отдает приказ вооружить часть десантного отряда на «Жюль Ферри», чтобы привести нас к повиновению. Но здесь тоже экипаж уже полтора года не имел отпусков. Пока унтеры раздают оружие одним матросам, другие складывают винтовки и уходят. Адмирал не имеет возможности собрать отряд, который должен нас образумить. Без всякого предварительного сговора товарищи оказываются солидарными с нами. Адмирал беснуется: «Они будут стрелять в нас, они потопят нас!» Повидимому, вахтенный донес ему, что бунтовщики направляют орудия по адмиральскому кораблю. Действительно, мы поворачивали орудия. Ищем снарядов. Их нет, они свезены на набережную. В лицо адмиралу снова несутся крики: «Долой войну!» и. мощные звуки «Интернационала»12.

    АНТИВОЕННЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ В ТЫЛУ

    Движение на фронте происходило в контакте со стачечным и революционным движением в тылу, хотя связь эта носила стихийный, неорганизованный характер. 29 мая 1917 г. Пуанкаре записал в свой дневник: «Стэг (министр в кабинете Рибо. — Ф. К.) очень озабочен состоянием умов в Париже, забастовками, митингами и демонстрациями, происходившими в последние дни. Заседания национального совета социалистов закончились капитуляцией патриотического большинства…» 31 мая Пуанкаре записывает: «Я поставил генералу Петэну категорический вопрос: «Если в Стокгольме состоится интернациональный, социалистический съезд и если французы встретятся на нем с немцами для обсуждения условий мира, удержите ли вы армию в своих руках? Добьетесь ли бы, чтобы она продолжала биться?» Петзн ответил мне решительным образом: «Нет».

    Основным лозунгом движения как в тылу, так и на фронте был лозунг немедленного окончания войны.

    Стачечное движение во Франции начало нарастать уже в 1916 г. Сначала забастовки имели чисто экономический характер, но под влиянием Февральской революции в России начали перерастать в политические. В мае и июне 1917 г. стачечное движение достигло своей высшей точки за все время войны: так, если в 1915 г. было 98 стачек, в которых участвовало 9 500 человек, то в 1917 г. состоялась 691 забастовка с участием 294 тыс. человек. Надо заметить при этом, что приводимые выше цифры — официальные и, безусловно, сильно преуменьшенные. Официальная статистика не упоминает, например, о грандиозной политической забастовке, охватившей 200 тыс. металлистов в бассейне Луары, в парижском промышленном районе и в других индустриальных центрах Франции. Наиболее упорными были стачки в бассейне Луары в мае — июне 1917 г. В них участвовали рабочие промышленных городов бассейна: Сент-Этьена, Фирмини, Ле Шамбонн-Фежроли, Сент-Шамона, Рив-де-Жир и др.; отсюда движение распространилось на Живор, в департаменты Роны, Вьенны и Изеры. Бастующие, помимо экономических требований, выдвигали лозунг — окончание войны. «В. 1917 г., — пишет один из участников движения, — я работал у Клерже-Сен и К° в Леваллуа. Мы изготовляли моторы для 6- и 11-цилиндровых самолетов. Мы требовали окончания войны. Однажды утром в 8 часов делегаты цеха объявили: не работаем! Никто не стал на работу. К вечеру бастовало 120 тыс. человек. На следующий день число забастовщиков достигло 250 тыс. человек. Но проклятый Мерргейм (лидер профсоюза металлистов. — Ф. К.) с первого же дня работал над тем, чтобы сорвать забастовку, сеял смуту и пессимизм»13.

    Непосредственным поводам к забастовке в бассейне Луары послужила отправка на фронт рабочих призывов 1913 и 1914 гг. «40 тыс. рабочих обоих, заводов Рено и Сальмсона в Билланкур, — пишет другой участник стачки, — бросили работу, как один человек. Немедленно на берегах Сены был устроен летучий митинг, на котором была объявлена цель забастовки, совершенно исключительная в летописях борьбы пролетариата. 40 тыс. рабочих поднялись с лозунгом: «Война войне!» Мы бросились в Париж и его предместья с криками: «Довольно лилась кровь!» Но правительству помогало предательство профсоюзных вождей Жуо и Мерргейма. Массы всюду бушевали. Но у масс не было необходимого руководителя: коммунистической партии»14.

    Тыл стихийно перекликался с фронтом. Полки, собиравшиеся идти на Париж, стремились соединиться с революционными рабочими столицы. Депутаты Пжар, Лебук и Беназе, посланные палатой обследовать состояние войск в 3-й армии, приводят в своих отчетах отдельные места из перлюстрированных солдатских писем: «В июне 1917 г. авторы писем очень (интересовались парижскими забастовками и манифестациями в ряде крупных городов. Войскам были известны все эти факты. Многие солдаты выражали надежду, что эти забастовки ускорят конец войны. В письмах с 16 по 25 июня высказываются сожаления по поводу прекращения парижских забастовок». Впрочем, депутаты-«обследователи» могли бы и без примененного ими шпионского приема установить эти очевидные факты.

    Красноречивым свидетельством установившейся связи между тылом и фронтом может служить нашумевшая тогда «история с аннамитами»15. «Я получил информацию,— пишет Пуанкаре 4 июня,— что аннамиты недавно стреляли в толпу в Сент-Уане. Не является ли это началом всеобщего развала? Военный губернатор Парижа генерал Дюбайль использовал аннамитов для подавления уличных беспорядков, так как французские войска были ненадежны. При столкновении с манифестантами (на бульваре Бессьер), среди которых было много женщин — жен рабочих, мобилизованных на фронт, было убито несколько человек; французские солдаты заступились за манифестантов, и аннамиты открыли стрельбу по солдатам. Известие об этом событии распространилось на фронте, и возмущение солдат не знало пределов». Генерала Дюбайля убрали. Он получил пост командующего в Алжире.

    Министры и генералитет ломали копья из-за вопроса: вызывались ли солдатские выступления на фронте революционным движением в тылу или, наоборот, движение в тылу питалось отпускниками с фронта? Генералы сваливали вину на префектов, префекты — на генералов. 22 июня Пуанкаре записывает в свой дневник: «Мальви (министр внутренних дел. — Ф. К.) задал Петэну (в военном комитете. — Ф. С.) вопрос: удалось ли найти на фронте доказательства того, что солдаты имели связь с революционными организациями в тылу и что зло шло оттуда? Мальви показал целую папку с донесениями префектов, утверждающих, что, напротив, отпускники с фронта деморализуют страну». Далее Пуанкаре цитирует полученное им донесение главной квартиры. «Отпускники,— говорится в донесении,— возвращаются в окопы с еще более вредными настроениями. Находясь в полосе фронта, они размышляют о тех событиях, которые разыгрываются на вокзалах в тылу. За последние дни случаи, когда солдаты разбирают соединительные крюки между вагонами и таким образом останавливают поезда, приняли систематический характер… На восточном вокзале в.Париже идет агитация среди отпускников. Все время распространяют между ними провокационные листовки и брошюры. За время своего пребывания в тылу отпускники посещают пацифистские, синдикалистские и социалистические собрания».

    В действительности революционное движение на фронте было непосредственно связано с событиями в тылу. Возмущение империалистической войной, охватившее широкие массы трудящегося населения Франции, питало разраставшееся антивоенное движение среди солдат. Огромное воздействие на революционное движение в тылу и на фронте оказывала революция в России. Парламентская комиссия, обследовавшая причины «бунтов» в 6-й армии, писала: «Газеты давали точное изложение событий в России, преподносили без слова осуждения и даже без каких-либо оговорок факты, касающиеся армии: введение выборности офицеров, согласие старых офицеров примениться к этому новому пониманию военной дисциплины. Несомненно, эти сообщения действовали чисто эмоционалыно на психику многих солдат, более неустойчивых и более склонных к подражанию таким сантиментальным порядкам»16.

    Русские бригады, посланные царским правительством во Францию в начале 1916 г., были сняты теперь с фронта и отправлены в лагерь Майи (а затем в Ла Куртин). «Несколько дней, — пишет Пенлеве, — можно было оставлять русских в неведении относительно нового режима в армии их страны. Однако, когда Временное правительство делегировали своих представителей для контакта с его войсками во Франции, пришлось считаться с действительностью… Пример их советов, их митингов, их отношения к своим офицерам деморализовал соседние французские полки, а затем действия его сказалось на всем фронте. Пришлось отправить их в тыл. Однако влияние их уже дало свои результаты».

    На французский фронт начали проникать большевистские идеи, Они распространялись путем листовок, брошюр, писем и т. д. Произведения Ленина оказывали огромное влияние на французских циммервальдистов. На фронте распространялась первомайская прокламация, призывавшая к гражданской войне и социальной революции. Эта прокламация была выпущена «Комитетом по восстановлению международных связей» (так называлась крупнейшая из революционных групп, действовавших на фронте). «Солдаты всех воюющих стран, — говорилось в прокламации, — должны обратить оружие против своих собственных правительств… Рабочие должны с оружием в руках низвергнуть свои правительства, разбить могущество бюрократического и милитаристского государства. После ареста властей они должны образовать правительство из представителей пролетариата. Пролетарское правительство должно захватить все банки, все важнейшие предприятия»17.

    ПРИЧИНЫ НЕУДАЧИ ВОССТАНИЙ

    Правительство и военные власти справились с движением на фронте с помощью самого свирепого террора. По требованию главнокомандующего Петэна правительство декретом от 7 июня фактически восстановило отмененные в 1916 г. военно-полевые суды. Декретом от 10 июня отменялось право осужденных апеллировать к высшей судебной инстанции. Пуанкаре отказался от своего права помилования. Пенлеве похваляется, что правел эти меры без парламента. «Представьте себе, — пишет он, — каким страшным признанием кризиса в армии должно было прозвучать, даже в условиях закрытого заседания, требование возврата к полевым судам, возврата к ним, несмотря на их трагические злоупотребления, заклейменные год назад обеими палатами! Предстояла бы тягостная, опасная, разлагающая дискуссия; какие печальные последствия могли быть связаны с подобным путем! Я решил поэтому сохранить обычные военные суды, но максимально сократить процессуальные сроки; кроме того, декретом 9 июня я отменил апелляционную процедуру в случаях коллективного отказа от повиновения; президент республики отказался от своего нрава помилования, передав его в руки главнокомандующего». Пенлеве сам замечает, что эти меры «вызвали бурные протесты в военной комиссии палаты». «Но мы избежали дискуссии в парламенте», — торжествует он.

    Одновременно цензурный комитет получил директиву: запрещаются всякие комментарии к изменениям в военном судопроизводстве и отмене апелляций, запрещается даже опубликование текста отмененных статей. Еще до декретов Пенлеве главнокомандующий Петэн циркуляром по армии отменил предварительное следствие, предусмотренное военным законом от 27 апреля 1916 г., а также право апелляции.

    «В эти тягостные июньские недели, — проливает Пенлеве крокодиловы слезы, — каждый вечер срочная почта приносила в мой кабинет зловещие папки со смертными приговорами — военные власти не считали возможным смягчение последних. В общем число смертных приговоров за коллективный отказ в повиновении достигло почти ста пятидесяти…».

    Пенлеве хвалится, что восстания удалось подавить такой «дешевой» ценой. Однако он умалчивает при этом, что, кроме казней за «коллективный отказ в повиновении», происходили казни за «оставление поста перед неприятелем», за дезертирство и т. д. Солдат расстреливали по суду и без суда. Конечно, это было отлично известно военному министру, но Пенлеве лицемерно говорит в своих воспоминаниях только о приговорах по одной статье.

    Между тем по статье «оставление поста перед неприятелем» вынесено было в 1917 г. 4 650 смертных приговоров. «Сколько восставших героев пало от французских пуль, — пишет П. Аллар, — этого никто никогда не узнает. Часть их была расстреляна без суда по системе отбора каждого десятого. Под Шалоном на Марне в одной армии в течение одной недели было расстреляно 53 солдата»18.

    В закрытом заседании парламента 29 июня депутат Аристид Жобер , сообщил: «Восстание в 10-й армии вспыхнуло 21 мая. Генерал Дюшен, командующий этой армией, отдал приказ немедленно расстрелять известное количество солдат из 66-го полка (18-й дивизии 9-го корпуса), так как в одном батальоне этого полка «слышался ропот». «Нельзя было, — продолжал Жобер, — предавать военному суду целые полки. Говорили, что мятежников отбирали по жребию. Это было бы ужасно. Но дело происходило еще хуже. Когда 700 возмутившихся солдат 298-го пехотного полка привели в Суассон, было произведено «расследование». Офицеры, которые раньше скрывались, снова появились. Когда кавалерия привела этих солдат, ротные командиры указывали без проверки: такой-то, такой-то, выходите! Таким путем отбирали виновных!»

    Такие же факты констатируются и в докладе генерала Педойя в военной комиссии палаты. Автор напечатанных в «Юманите»19 воспоминаний о настроениях в балканской армии, где три полка отказались итти в окопы, пишет: «Главная квартира послала сюда сенегальцев и аннамитов, с которыми не было возможности сговориться. Мы были окружены. Офицеры и унтер-офицеры позаботились о том, чтоб все оружие было отнято; когда мы оказались окруженными, началась расправа. Офицеры отбирали каждого десятого, и намеченные таким образом жертвы предавались военному суду. В число их попали также сержанты и один офицер за то, что они не были достаточно строги по отношению к нам».

    Террор проводился самым бесчеловечным образом. «Капрал Брюнель, 18 лет, доброволец, всегда сам вызывался на самые опасные поручения. 26 сентября проник один в неприятельские окопы и привел в плен 813 здоровых солдат. Серьезно раненый через несколько минут он не переставал поддерживать в своих солдатах бодрость словом и примером». Так значится в его послужном списке, зачитанном на закрытом заседании • парламента. Брюнель предстал перед судьями с военным крестом на груди. Он был расстрелян. Пуанкаре отклонил просьбу о помиловании. Другой пример: солдат 20 лет, виновный в оставлении поста перед неприятелем. На прошении о помиловании имеется заключение генерала Жерара, командующего 8-й армией: «Высказываюсь за смягчение наказания». Главнокомандующий Петэн наложил следующую резолюцию: «Высказываюсь против смягчения наказания». Солдат был расстрелян. Наконец, третий пример (все они приводились депутатом Полем Менье): капрал Дефебр пошел в солдаты добровольцем и воевал три года. «Ах, — воскликнул на заседании Пенлеве, — я видел его, это дитя! Ему 19 лет! Я читал его дело. Он храбро сражался. Но он был схвачен в тот момент, когда направил свою заряженную винтовку против офицера!.. До полуночи я вел переговоры с генералом Петэном, чтобы вырзать у него помилование. В три часа утра я встал, велел разбудить главнокомандующего и еще раз говорил с ним, сделал последнюю, увы, бесполезную попытку». Петэн остался неумолим. 19-летний Лефебр был расстрелян.

    Военные власти и до восстания в 1917 г. расправлялись с солдатами с помощью расстрелов. По официальной справке, полученной депутатом П. Менье, с августа 1916 г. по февраль 1917 г. в армии был вынесен 101 смертный приговор. Из них только 66 были переданы на утверждение высшей инстанции, остальные же были приведены в исполнение в 24 часа после вынесения приговора. Они приводились в исполнение даже в тех случаях, когда весь состав суда ходатайствовал о смягчении им же вынесенного приговора или когда сами судьи и даже прокуратура просили об отсрочке исполнения ввиду обнаружившихся новых обстоятельств дела. «Чтобы усилить дисциплину, — заявил в одном из своих выступлений перед высшими офицерами ген. Гильома, — не надо бояться расстрелять 10, 100 или 1000 человек. Это единственный способ добиться результата. Таким образом, если в будущем вы не будете поступать так, как я вам указываю, я велю расстрелять вас»20.

    Характерно, между прочим, что во французской армии выносились заочно смертные приговоры над солдатами и офицерами, попавшими в плен. По существовавшей практике эти приговоры военных судов расклеивались в квартирах осужденных. В феврале 1917 г. «Лига прав человека» обратилась к правительству с робким ходатайством, чтобы такие приговоры публиковались только в армии и только в тех случаях, когда имеются серьезные подозрения в переходе солдата к неприятелю.

    Кроме массовых казней, приняты были также другие меры. С целью очистки фронта от революционных элементов давались массовые отпуска, причем в первую, очередь «неблагонадежным» элементам. Через парижский железнодорожный узел проходило в сутки по 100 тыс. отпускников. Этим достигалась двойная цель: ослаблялось революционное движение на фронте и устранялась одна из ближайших причин недовольства солдат — нерегулярные отпуска. Были совсем отпущены домой солдаты старых призывов. И, наконец, военный министр заявил в палате, что в дальнейшем военная политика правительства будет основываться на «бережном отношении» к солдатам и не будут повторены «ошибки» 16 апреля. Он дал понять, что до прихода американских контингентов не будут предприняты большие наступления. Так и было. Наступление Нивеля послужило уроком.

    Если правительству удалось с помощью террора подавить восстания в армии, то, разумеется, в первую очередь потому, что эти восстания были лишены объединенного, центрального руководства и происходили стихийно. Тогда во Франции не было еще коммунистической партии. Революционное движение на фронте было раздавлено потому, что еще раньше было подавлено революционное движение в тылу в результате предательства «социалистических» вождей. Вначале Петэн требовал запрещения собраний во всей стране, закрытия биржи труда, роспуска Генеральной конфедерации труда, ареста руководителя союза металлистов Мерргейма и т. д. Но правительство не решилось на насильственные меры. Буржуазия умело лавировала и разлагала верхушку рабочего класса. «В мае и июне 1917 г., пишет Пенлеве в своих воспоминаниях, — правительство не захотело пойти на разрыв с рабочим классом. В июле 1917 г. Клемансо сурово отчитывал Мальви за то, что он не тронул Мерргейма. Однако это было не решение Мальви, а единодушное решение правительства и военного комитета. Последний после длительной дискуссии, в которой приняли участие генералы Фош и Петэн, пришел к заключению, что насильственные меры приведут к катастрофам».

    Мерргейм и секретарь Всеобщей конфедерации труда Жуо, вся профсоюзная бюрократия сделали свое предательское дело. «Я сам за революцию, — заявил на одном бурном митинге Мерргейм, — но теперь неподходящий момент для революции». Жуо заискивающе просил министра Мальви: «Оказывайте нам и впредь доверие, а мы примем обязательство от имени рабочего класса помешать всяким уличным беспорядкам». Социал-предатели, все эти Жуо и К°, сдержали свое слово. Они старались не за страх, а за совесть. Профсоюзные лидеры срывали забастовки. Они не пропускали на рабочие собрания солдат-отпускников, усердно исполняя полицейские функции социал-предатели в парламенте не отставали от своих собратьев в профсоюзах. В конце концов революционное движение на фронте было подавлено, потому что оно в решительный момент не нашло достаточной поддержки в революционном движении в тылу.

    Восстания на фронте, в армии и революционное движение в тылу произошли во Франции в 1917 г., на третьем году первой империалистической войны. Во второй империалистической войне условия заметно изменились и, надо признать, не в пользу французской буржуазии. За это время во Франции выросла сильная коммунистическая партия. Жесточайший террор, царящий ныне во Франции, говорит о том, что обеспокоенная французская буржуазия заблаговременно принимает меры для подавления растущего в стране антивоенного движения. Французская печать не без тревоги принуждена констатировать, что движение это все ширится, несмотря ни на какие репрессии, и что, хотя коммунисты брошены в тюрьмы, героическая компартия продолжает усиленно работать, организуя французские трудящиеся массы для борьбы против правительства поджигателей войны.

    Примечания:
    1. Raymond Poincare. Au service de la France, t. VIII, p. 3. []
    2. Там жe, стр. 179. []
    3. P. Painleye. Comment j’ai nomme Foch et Petain. Librairie F. Alcan. Paris, 1924 e. []
    4. P. Painleve. La verite sur l’offensive du 16 avril 1917. La Renaissance politique, litteraire economique. Numero special, novembre 1919. []
    5. Paul Allard. Les Dessous de la guerre devoilas par les Comites Secrets (Поль Подлинная история войны, разоблаченная в закрытых заседаниях парламента), 927. []
    6. Воспоминания Пуанкаре (Соцэкгиз, 1936 г,), 2 тома (соответствующие четырем томам подлинника). Третий том, из которого взяты выписки в тексте, тоже полностью переведен, но не издан Соцэкгизом. Отрывки из воспоминаний Пенлеве и др. вошли в сборник «Революционное движение во французской армии в 1917 г.», Соцэкгиз, 1934 г. []
    7. Эти цифры приводятся в книге Я. Аллара. Рассказ о закрытом заседании палаты 29 июня 1917 г. []
    8. Из книги П. Аллара. Рассказ о закрытом заседании палаты 29 июня 1917 г. []
    9. L’Humanite от 25 августа 1932 г. []
    10. L’Humanite от 30 августа 1932 г. []
    11. Там же. []
    12. L’Humanite от 18 августа 1932 г. []
    13. L’Humanite от 30 августа 1932 г. []
    14. L’Humanite oт 25 августа 1932 г. []
    15. Аннамиты — колониальные войска из французского Индо-Китая. []
    16. Приводится по книге L. Malvy. Моn Crime (Мое преступление). Мальви был обвинен 22 июля 1917 г. Клемансо в потворстве пораженцам и т. д., в сентябре вышел в отставку, был предан верховному суду сената и в августе 1918 г. осужден на пять лет изгнания из Франции. []
    17. Прокламация эта цитировалась на заседании сената от 22 июля 1917 г. См. также «Революционное движение во французской армии в 1917 г.», стр. 66.. []
    18. П. Аллар. Подлинная история войны, разоблаченная в закрытых заседаниях парламента. []
    19. L’Humanite от 25 августа 1932 г. []
    20. В. Броун. Франция последнего десятилетия, стр. 21. []
    Вернуться к содержанию »

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован.

    CAPTCHA image
    *